Василиса, видимо, и пришла в темноте, чтобы я не увидел шрама…
Бедная моя девочка, и такая сильная…
Другая могла бы выйти замуж, - хоть за того же Ивана.
Или полюбить какого-нибудь другого молодого человека, раз уж я, как бы, погиб…
И проблем у неё было бы меньше, и ребёнок бы рос в настоящей семье… И родила бы она ему ещё деток.
А она потеряла восемь лет своей жизни, своей юности, посвятив себя любви ко мне и дочке…
И она не предала меня, она избрала иной путь, более сложный, зато она осталась честна перед собою.
Ну и передо мной.
А что я мог ей дать?
Я, человек, которого все боятся и, по инерции, ненавидят.
А теперь ненавидят и по делу, - сколько я подмял под себя городов и областей!..
Сколько, в сущности, зла я им причинил…
Красивую жизнь я не мог ей дать.
Впрочем, всё что ей было необходимо, - это быть рядом со мною.
В этом для неё и есть счастье.
Я хочу дать ей его.
Она заслуживает всего самого лучшего в этой жизни.
Я не знал подобных женщин в своей жизни, никогда, и это логично, - она одна такая…
Милая моя девочка…
Я наклонился и поцеловал её туда, где тянулся длинный шрам.
- Я стала уродиной, - прошептала она.
- Нет! Нет! Ты самая красивая, самая лучшая!.. Я люблю тебя, я люблю твой шрам. Ты всегда будешь для меня самой – самой. Спасибо тебе за то, что любила меня все эти годы.
Василиса смотрела мне в глаза, едва улыбаясь:
- Глупый!.. Как же я могла не любить тебя! Ведь ты стал для меня всем!.. Я любила тебя в нашей дочурке, когда думала, что тебя больше нет на свете!..
Я прижал её к себе, мою любимую девочку…
Её улыбка стала очень тёплой, задумчивой и немного грустной.
Во взгляде отражалось пережитое.
Я понимал, что она испытала много больше, чем рассказала мне, но я не спрашивал её о том, - пусть придёт время, когда она сама захочет этим поделиться.
Она моя.
Навсегда...
- Правда, она красавица?
- Она похожа на тебя, – я погладил Василису по голове.
Она поцеловала мою ладонь.
- Я люблю твои руки, - они дарили мне счастье.
Ты больше никогда не потеряешь нас, – меня и Софи…
- Я прекращаю войну, мне больше ничего не нужно, когда вы со мной.
17
На руинах замка Конрада бесчинствовал Иван.
Непристойная брань не затихала ни на мгновение.
Иван размахивал киркой.
Он искал сокровища.
Его так бесило то, что, по его мнению, Конрад увел у него невесту, что он хотел хоть что-то отнять у него, - хоть мелочь украсть.
Он безумствовал уже вторую неделю.
Он уже перекопал всё, до чего дотянулся, но он все равно продолжал орудовать киркой.
Наверное, где-то грунтовые воды подточили камень, а, может, строители допустили ошибку, - кто знает, но под ногами Ивана разломились плиты, и он провалился под землю.
Оклемавшись, он зажёг факел и осмотрелся.
На подиуме из обсидиана лежал хрустальный шар.
Впрочем, это был не совсем шар, – он был немного вытянут с одного конца, и этим немного походил на яйцо.
Довольная ухмылка появилась на лице Ивана.
Он подошел поближе и вгляделся в бездонную глубину хрусталя.
Там мелькали какие-то лица.
Иван присмотрелся повнимательнее и, к своему ужасу, увидел Конрада и Василису, - в объятиях друг друга.
Он завопил дурным голосом и обрушил кирку на хрупкий хрусталь.
18
... Баба-Яга замолчала и вытерла платочком глаза.
- Он был вашим другом? – спросил странник.
- У Конрада не было друзей, – помолчав, ответила она, – и у меня их нет…
- Он умер тогда?
- Конечно, ведь вся его сила была в хрустальном яйце… А потом молва выдумала и утку, и зайца, и медведя, и сундук на цепях, - на высоком дубу… И Ивана героем сделала…
- А что стало с Василисой и с их дочкой, - Софи?
- Да кто ж их знает, – улыбнулась Баба-Яга, – слышала я. что дочурка унаследовала долголетие отца… Да ты кушай, мил человек, кушай, - одними разговорами сыт не будешь, А как, бишь, зовут-то тебя? Запамятовала я что-то, совсем старая стала.
- У меня нет имени… Меня называют просто Странником.
Странник переночевал в доме Бабы-Яги, а ранним утром отправился в путь.