Загомонивший было барак вновь смолк.
- Та-а-ак, - протянул детина и грязно выругался. - Значит, вот как... Что ж, мы не гордые, мы сами к вам придем... - он слез, наконец, со своего места на нарах и прохромал к ним. - Можем и поклониться, если господа того хотят, - он отвесил издевательский поклон под сдавленные смешки остальных. - Так, что ли?
- Пошел вон, - холодно и равнодушно сказал ему Патрик.
Смуглый человечек, отскочивший было в угол, снова забегал вокруг них.
- Не нравится? - ухмыльнулся он и размахнулся, чтобы ударить, но опустил руку. И заорал вдруг, глядя на Патрика: - Ты, сволочь!! Ты думал, тебе в этой жизни все даром будет, да? Думал, только ты можешь чужой жизнью распоряжаться? Аукнулись коту мышкины слезки, порадуется теперь твой папаша! Да ты сдохнешь, сдохнешь здесь вперед меня, я еще порадуюсь, на тебя глядя! Есть в жизни правда, есть! - он торжествующе потряс кулаком. - И на твой род нашлась управа, кровопийца!
Словно повинуясь незримому приказу, на них набросились со всех сторон. Каторжники, словно озверев, кидались в свалку, толкая друг друга, стремясь нанести хотя бы один удар. Их было слишком много - с одной стороны, и на руку, потому что мешали друг другу, с другой - кулаками они владели все-таки лучше. Спустя несколько минут и Яна, и Патрика сшибли с ног и, наверное, затоптали бы, если б не ворвался охранник.
- А ну прекратить! - заорал он. - Давно кнута не получали, сукины дети?!
Кнутом прокладывая себе дорогу, охранник расшвырял дерущихся. На полу остались лишь несколько затоптанных мало не насмерть бедолаг да Ян с Патриком, которые, впрочем, почти тотчас поднялись, озираясь, пока не увидели, наконец, конвойного и не опустили сжатые кулаки.
- Кто начал драку?! - рявкнул охранник.
- Они, - загомонил барак, указывая на новеньких.
- Очень интересно, - протянул тот. - Только прибыли - и уже порядки свои устанавливать?
Резко свистнул кнут. Патрик пошатнулся, но устоял. Опустил вскинутые было руки и промолчал.
- Тебе тоже? - конвойный хлестнул и Яна, упавшего от боли на колени. - На первый раз достаточно. Всем спать! - рявкнул он, разворачиваясь к выходу.
Хлопнула дверь, на несколько секунд в бараке стало тихо.
- Откуда... этот... тебя знает? - выдохнул Ян, осторожно ощупывая лицо. Красная полоса набухала на щеке и виске, чудом не достав глаза. Патрику повезло чуть больше - удар пришелся частью по шее, частью по груди, где спасла одежда.
- Эй, вы двое! - окликнул их детина. - Вон, там два места есть - одно в углу, одно у двери. За место заплатите хлебом. По пайке с каждого завтра утром и столько же вечером.
- Обойдешься, - процедил Ян, идя к двери.
Напрасно он вглядывался в полутьму, ища указанные свободные места. Люди лежали и сидели вповалку, так плотно, что, казалось, нож вставить некуда. Заметив их недоуменные взгляды, тощий молодой парень, почти подросток, сидевший, сгорбившись, почти у самого выхода, чуть отодвинулся, открыв узенькую полоску наваленного тряпья.
- Здесь можно лечь, - тихо сказал он. - Одному. А второму - там, - и мотнул головой чуть дальше, к углу.
- Я лягу здесь, - негромко предложил Патрик Яну, - а ты иди туда. Там дует, наверное, меньше...
- Послушай, - нерешительно спросил Ян у мальчишки, - а нельзя тут с кем-то местами поменяться? Чтобы нам рядом...
Подумав, парнишка кивнул.
- Давай. Я иду туда, в угол, а ты ляжешь здесь. По пайке хлеба с каждого.
Ян и Патрик переглянулись.
- Согласны, - хором сказали оба.
* * *
Первые дни чего-то нового всегда кажутся длинными - это Вета знала по себе. В пансионе, впервые оторванная от дома, очутившаяся среди многих других девочек - пусть и хороших, ставших затем любимыми подругами, но все-таки совершенно чужих, она не чаяла дождаться первого воскресенья, чтобы найти укромный уголок в большом саду и, закрыв глаза, полностью отдаться мыслям о доме. Во дворце, в самые первые дни после назначения фрейлиной, дни тянулись бесконечно, и хоть и были они наполнены удивительными и приятными встречами, восторгом, любопытством, но все же с утра до вечера проходила, казалось, целая жизнь, а ночи казались передышками в недельном марафоне.
Так же длинно тянулись первые дни тюремного заточения - отчасти, правда, из-за того, что были они совершенно пустыми, наполненными лишь страхом и отчаянием, но не событиями. Лучи солнца, проходящие через ее камеру, ползли неимоверно долго. Вета тогда думала, что сполна выпила чашу горя и отчаяния. Как же она ошибалась...
Вечерами и ночами она лежала, пряча лицо в ладонях, и глотала слезы, боясь плакать громко, пока усталость не бросала ее в омут тяжелого сна. Ей все время снился дом. Мама, отец, прежняя жизнь, казавшаяся теперь совсем нереальной, иногда - танцевальная зала и почему-то принцесса Изабель. Вета просыпалась с мокрыми глазами и плакала до рассвета. Рядом сопели, чихали, чесались соседки; несло запахом немытого тела, вонью из полуоткрытых ртов. Днем было тяжелее, но проще - некогда было думать, нужно вставать, двигаться, глотать пустую похлебку, идти на работу...