Прибывавших «проверяли на прочность» обычно по одному, но с этими двумя дело не заладилось. Будь новоприбывшие обычными осужденными, их, наверное, вскоре оставили бы в покое, наскоро впихнув в какую-никакую нишу человеческих взаимоотношений. Но имена и титулы непонятных новичков сыграли с ними одинаково добрую и злую шутку. С одной стороны, их опасались трогать как все непонятное - а вдруг ошибка, вдруг они снова взлетят на ту высоту, с которой упали было - глядишь, и вспомнят недавних товарищей по несчастью? С другой стороны, каждому грела душу мысль, что вчерашний господин - теперь такой же раб, и как сладко плюнуть ему в лицо, мстя за собственную поруганную жизнь. Их попытались опустить на самый низ, но упрямые мальчишки упорно лезли на рожон, не желая подчиняться не ими написанным правилам. Хлебную дань, установленную Хугларом, - пайка с каждого в неделю - они платить отказались. Первый месяц драться друзьям приходилось почти каждый день; порой не спасало даже грубое вмешательство охраны, не особенно разбиравшейся, кто прав, кто виноват, и угощавшей кнутами всех попадавшихся под руку.
Скоро барак понял, что избивать строптивых новичков почти бесполезно - ума не прибавляет, да и разборки с солдатами мало кому по душе. Возникла мысль об убийстве, но ее отбросили - страшно, вдруг последствия будут, ну их к черту. Что ж, можно пойти другим путем. С некоторых пор у барака не стало более приятного развлечения, как подставить этих двоих под какие-нибудь мелкие придирки со стороны охраны и начальства.
Попадался, в основном, Патрик. Ян гораздо быстрее друга понял, что попытки отстаивать свою правоту здесь ни к чему хорошему не приведут, кроме лишения пайка, увеличения нормы и прочих наказаний. Патрик же, в силу пылкости характера, не мог пройти мимо любой несправедливости, которую, как ему казалось, он в силах был разрешить. У него хватало ума не воевать с ветряными мельницами, не выступать против того, что сейчас, по своему положению, исправить он не мог. Но если он видел, как кого-то несправедливо наказали, лишили причитавшегося по праву или просто обидели, - влезал, зачастую рискуя нарваться сам. Надо сказать, что уверенный голос и спокойствие выручали его часто; порой бывало достаточно уверенности или бесстрашия, перед которым пасовали те, кто привык иметь дело с более слабыми. Тем не менее, не раз потом Ян или пытался делиться с другом, оставленным без ужина, своим пайком (Патрик, разумеется, отказывался), или, ругаясь вполголоса, промывал тому кровавые полосы, оставленные кнутами солдат. Гораздо чаще, впрочем, это бывали синяки от кулаков самих же «обиженных».
Ежеминутное напряжение, постоянная готовность к дракам, стычкам, окрикам и ударам ломало душу в стократ тяжелее голода и непосильной работы. Молодость и крепкое здоровье помогали переносить нехватку еды и тяжелую работу, и усталость еще не успела превратить их в согнутых, экономных в движениях, вялых стариков. Но как привыкнуть к тому, что в любое время дня или ночи тебя могут и имеют право унизить, ударить, пнуть - если всю свою жизнь ты встречал лишь уважение и почтительность? И Ян, и тем более Патрик не могли заставить себя кланяться и опускать глаза при встрече с охраной и комендантом, как того требовали правила. Даже одетые как все, даже в кандалах, обросшие клочковатыми бородками, с уродливо обрезанными волосами, они выделялись из общей толпы и тем самым еще больше бросались в глаза, навлекая на себя новые неприятности. Походка, взгляд, поворот головы и интонации - все выдавало в них «господ» и оттого злило окружающих, наглядно показывая им, кто здесь для чего рожден. А шваль, в большинстве своем составлявшая население карьера, и сама прекрасно знала, как велика меж ними пропасть, но не любила, когда ей напоминали об этом.