- Не успел ты поговорить с отцом, принц...
- Не успел, - вздохнул Патрик. - Все равно... многовато натяжек для такой версии, - и, помолчав, добавил: - Боюсь, что правды мы теперь уже никогда не узнаем.
- Скорее всего, - вздохнул и Ян.
В другой раз Ян сказал в сердцах:
- Еще немного, и мысль о побеге станет моим единственным утешением.
- Как и моим, - усмехнулся принц, вытягиваясь на нарах и закрывая глаза.
- Так в чем же дело? - оживился Ян.
- Угу... а дальше что?
- Ну... надо подумать.
- Вот именно. Куда ни кинь, вариантов - только клин. В смысле, если побег - то потом или восстание поднимать, или в разбойники... и это без шуток. Ты мечтал о такой карьере?
- Чем не идея? - пожал плечами Ян.
Патрик приподнялся, открыв глаза, и серьезно взглянул на него:
- О чем ты говоришь, Ян? Бунт против законного короля? За кого ты...
- А лучше гнить здесь всю жизнь? - зло перебил его Ян.
- Не лучше, - тихо ответил Патрик. - Но против отца я не пойду никогда. Пусть сколь угодно несправедлив был приговор, но... Против отца я не пойду, - повторил он. - Понимаешь?
- Понимаю, - буркнул Ян, отворачиваясь.
* * *
Климат северо-восточной части страны сильно отличался от мягкого прибрежного климата столицы. Зима здесь начиналась раньше и тянулась дольше; уже в сентябре наступала осень, а лето было жарче и засушливее. Горная гряда, пересекавшая страну с севера на юг, в какой-то мере защищала от постоянных степных ветров с востока. Но ночи в горах даже летом были холоднее равнинных, и утренний иней мог покрывать траву уже в начале октября.
Нынешняя осень выдалась, однако, удивительно мягкой. Октябрь уже подходил к концу, а солнце грело почти по-летнему, и ярко-синее небо и желтизна листьев разбавляли угрюмое величие гор. Старые каторжане говорили, что такой теплой осени они не припомнят за последние лет семь. Ночи были ощутимо холодными, но днем жаркие лучи бросали в пот. Впрочем, в карьере, где не было никакой защиты от палящего зноя, хватало с избытком и этого непрочного тепла. Лето здесь не любили; зимой можно согреться работой, а вот махать киркой в раскаленном котле карьера летом - удовольствие еще то.
Новичков пугали рассказами о зимних морозах, когда птицы замерзали на лету; о снежных заносах, во время которых, случалось, плутали даже идущие из барака в барак; о волках, подходящих к самому карьеру и нападающих на неосторожных. Рассказывали и о весенней распутице, когда ноги утопают в грязи по щиколотку или протекают крыши бараков от тающего снега. Вета слушала такие рассказы вполуха. Ей вполне хватало ужасов нынешних.
Каждый раз, выходя из барака, она с надеждой обводила взглядом площадь. Хоть на мгновение - увидеть, улыбнуться на бегу, чуть заметно махнуть рукой и заметить ответный слабый взмах. Если уж нельзя поговорить, за руку взять... Все трое искали любую возможность, чтобы перекинуться хотя бы парой слов, но удавалось это редко. Жизнь в бараках текла обособленно, почти не соприкасаясь.
Когда прошел первый шок, Вета поневоле начала присматриваться к товаркам по несчастью. Женщин в лагере было немного - всего около трех десятков, и каждая из них прежде была бы последней, с кем Вете хотелось бы завязать знакомство. Она и здесь не стремилась к общению, но невозможно лежать рядом на нарах и не соприкасаться локтями. Оттого ли, что нравы в бараках были разными, или же просто Вета, мягкая от природы, не обладала бесстрашием Патрика и Яна и подчинялась более спокойно, но ее не испытывали на прочность так, как юношей. А может, дело было в том, что «хозяйка» женской половины барака - худая, стремительная и черная, как грач, отцеубийца Лейла - не прониклась к новенькой особенной ненавистью. Так или иначе, сильной неприязни девушка не почувствовала. А лежащая на нарах рядом с ней молоденькая, младше Веты, девочка-проститутка Алайя испытывала к своей знатной соседке даже некоторое дружелюбие и охотно посвящала ее в тонкости нехитрого лагерного быта. И, казалось, совсем не обращала внимание на замкнутость и неразговорчивость Веты. Сама Алайя угодила на каторгу за убийство одного из клиентов, требовавшего особенно извращенных удовольствий; историей этой она охотно поделилась с Ветой в первый же вечер.
Первые две недели тянулись для девушки невыносимо медленно. Потом время побежало быстрее. И когда однажды работа закончилась раньше, и по карьеру прокатился облегченный вздох: «На молитву...», Вета удивилась: всего месяц прошел? Ей казалось, что минула сотня лет.
На центральной площадке выстроились ровными рядами и опустились на колени все - и каторжники, и солдаты, и даже сам комендант. Обнаженные головы, редкие в толпе платочки женщин, склоненные угрюмые лица, распевные слова молитв, произносимые сиплым, но громким голосом. Как не похоже это на скромную церковь пансиона, на роскошные службы во дворце... где теперь отец Анохим, исповедовавший ее в столице? Живет себе, наверное, спокойно... У здешнего священника сизый нос пьяницы, лысина во всю голову и неожиданно густой бас, напомнивший ей вдруг голос короля. Вета чуть подняла голову, осторожно повела глазами по рядам. Вот они, две высокие фигуры рядом... о чем думают? Вспоминают ли прошлое, как она сейчас?