- Да, я заметил, - кивнул Патрик.
- Ну... - Магда грустно улыбнулась, осторожно провела пальцами по затянувшимся рубцам на его плечах. - Тут не комендант виноват, а эта... герцогиня. Что ты ей сказал-то тогда? - полюбопытствовала она.
Патрик погладил ее по голове и потянулся за одеждой.
- Ничего особенного, ерунда... Вспомнили древних греков.
Именно Магда предложила Патрику однажды взять Вету к себе в помощницы.
- Сомневаюсь, - сказала, - что эта девочка вообще здесь сколько-то протянет. Хрупкая она, а жизнь у нас... еще та. Но все-таки не общие работы. Конечно, и у меня опасно бывает - мало ли какой заразный кто попадается, но... полегче все ж таки.
- Все под Богом ходим, - вздохнул Патрик.
Сама Вета отнеслась к этой затее равнодушно. У нее не осталось сил ни на радость, ни на печаль. Магда оказалась права - силы ее быстро иссякали. Единственное, что пока держало ее на ногах, - гордость. Гордость и упрямство. Сцепив зубы, выволакивала она себя по утрам из-под рваного тряпья; пересиливая отвращение, глотала днем пустую похлебку; задыхаясь, тащила тяжелую бадью с солдатским бельем. Оставалось одно, единственное желание - лечь и уснуть, и Вету держало на плаву одно - Патрик. А встречи с ним - такие редкие.
Штаббс лишь пожал плечами, когда Магда заикнулась ему о своей просьбе. И Вета - осужденная Жанна Боваль - поступила в полное распоряжение лекарки.
Первые дни девушка просто отсыпалась в крошечной каморке Магды. Она не имела права оставаться здесь на ночь - к большому сожалению и той, и другой, и поэтому несколько дней Магда просто запирала новую помощницу и уходила по своим делам. Или, напевая под нос, стирала и скатывала бинты, перебирала запасы трав, то и дело вздыхая: «Зима, а я, дура, кровохлебки много не запасла», либо что-то в том же духе. Вета же, впав в тяжелую дрему, даже не слышала ее шагов - она отлеживалась, экономя и копя силы, словно раненое животное, которому нашлось-таки укромное место отлежаться. Неизвестно, что будет впереди, а потому - пока есть передышка, пользуйся, основной закон бродяг и каторжников. И только спустя пару недель она очнулась и стала хоть как-то воспринимать окружающее.
Здесь тоже было тяжело - может быть, даже тяжелее, потому что Магда, при всей симпатии, новую помощницу не щадила. Работы у них было много, так много, что Вета порой удивлялась, как прежде лекарка справлялась со всем этим одна. Столько нужно помнить, и столько знать, и столько уметь; Вета и прежде испытывала к лекарям искренне уважение и почтение, но теперь... нет, ей никогда этому не научиться, с этим родиться нужно, оно в крови. «Оботрется», - говорила в таких случаях Магда.
Труднее всего приходилось вечерами. От момента окончания работ до отбоя у каторжников был час; к Магде тянулись ушибленные, вывихнувшие пальцы под обвалами, порезанные, а то и с гниющими чирьями - и за этот час нужно было успеть обиходить всех. Не проходило дня без несчастных случаев как среди каторжан, так и среди солдат, и скоро Вета стала относиться к расшибленным головам, разможженным рукам и гнойным нарывам едва ли не философски.
Материал, на котором ей приходилось учиться, был грубым, откровенным и не сдерживающим ни слов, ни криков, ни желаний; женщин здесь было слишком мало. Но если каторжники скоро стали относиться к ней чуть иначе - бывало, и сестренкой назовут, то солдаты и офицеры охраны, невзирая ни на запреты, ни на указы, то и дело норовили залезть под юбку. Как Магда умела ставить таких на место, оставалось для девушки загадкой.