Нельзя сказать, что они сдружились - аристократка Вета и крестьянка Магда. Но между ними установилось что-то вроде взаимной симпатии. Вета была благодарна Магде за перемены в своей судьбе. Под началом лекарки ей жилось намного проще и легче. Прибавилось сил, уже не так болели по ночам руки и ноги, и даже голод мучил не столь сильно. Магда относилась к молоденькой девушке с легким оттенком покровительства, если и не материнского, то почти сестринского, и гордая Вета почувствовала и поняла это. Как знать, может, в других условиях и другом месте эта странная дружба умерла бы, не родившись, но и та, и другая слишком сильно истосковались по теплу и участию. Судьба Магды потрясла Вету; Магда, в свою очередь, искренне сочувствовала Вете, зная, что такое пострадать без вины. Обе не были слишком уж откровенны друг с другом, осторожничали, приглядываясь, но установившуюся симпатию друг к другу скрывать не пытались.
Встречи с друзьями стали возможными раз в неделю, а то и реже, и Вета отчаянно тосковала по редкой этой удаче - видеть их, слышать их голоса. От недели к неделе с горечью замечала она изменения в знакомых лицах, с ужасом думая: «И я - так же?». Суровый климат, скудная еда и тяжелая работа стерли со всех троих последние следы детства. Привыкшие к жаркому солнцу и короткой зиме Юга, они отчаянно мерзли - в ноябре снег прочно покрыл землю ледяной коркой. Вета исхудала так, что платье висело на ней мешком, а кости ключиц выпирали из ворота. Походка ее стала шаткой и неустойчивой, густые волосы, остриженные коротко, вихрами торчали вокруг похудевшего лица. Ян и Патрик сильно осунулись, но если Вету физический труд ломал, то им, привыкшим к фехтованию, охоте и верховой езде, он не мог повредить так сильно, скорее наоборот - сделал даже крепче. Кроме того, Патрика несла на гребне волна страсти, накрывшая их с Магдой так внезапно и сильно. Он словно не замечал усталости, несмотря на то, что крепко недосыпал.
* * *
Зима тянулась медленно и тягуче. Жестокими холодами, снегопадами, непосильной работой, но все это было мелочью по сравнению с теми крошками радости, которые порой выпадали им, каждому свои.
Где они, зимние сказки из прошлого? Катания на санях по заснеженным улицам; снежные городки и ледяные фигуры на главной площади столицы; горячее вино со специями, шумные разговоры вечерами - а в замерзшие окна смотрят огромные звезды; танцы в огромной, гулкой зале... Здесь - лишь серый, утоптанный до неразличимости снег, вечно зябнущие руки и тяжелая тоска черными вечерами. Тоска, которая никогда не закончится. По дому. По теплу, которого здесь так мало...
Вета самой себе не решалась признаться, как сильно привязалась она к Магде. Сдержанная, невозмутимая, совсем чужая деревенская женщина стала ей почти родной; если не считать Патрика и Яна, это был единственный человек, которому не все равно, что с ней, Иветтой Радич, здесь будет.
Тем больнее стал удар, нанесенный неожиданно.
Тот вечер был на диво ледяным. Накануне случилась оттепель, а с утра ударил мороз, и дорога от лагеря до карьера превратилась в ледяной каток. Вечером, после работ, к Магде потянулись вереницы зашибленных, вывихнувших и сломавших руки и ноги, просто обмороженных. Уже перед самым отбоем Вета, выплеснув на задворки таз с грязной водой, остановилась на крыльце, устало прислонившись к столбикам перил. Передохнуть. Хоть минуточку постоять здесь, прежде чем зайти обратно. Подняла голову, отыскала взглядом Ковш и грустно вздохнула. Нет, нужно идти, Магде там и продохнуть некогда.
Из-за двери каморки не слышно было ни голосов, ни плеска воды - неужели все, неужели схлынул этот кажущийся нескончаемым поток? Вета устало приоткрыла дверь - и остолбенела. Патрик - как он успел появиться здесь? - и Магда, обнявшись, целовались так самозабвенно и неистово, что даже не заметили ее появления.
Беззвучно охнув, Вета кинулась обратно. Не замечая обледенелых ступеней, выскочила на улицу, отшвырнув злополучный таз. Морозное небо было покрыто светло-серебристой пылью, в гулком ледяном воздухе далеко разносились звуки. А ей было жарко - от непролитых слез, от горя и обиды, от отчаянного ощущения одиночества. Снаружи колотил озноб - так, что тряслись пальцы, а душа горела огнем. Не замечая, что делает, девушка рванула ворот и, пошатываясь, побрела куда-то, а куда, и сама не знала. И только обнаружив себя в углу между забором лагеря и задней стеной барака, остановилась. Судорожно закусила сжатые побелевшие пальцы. А потом упала на снег, давясь рыданиями.
Жить больше было незачем. Все эти месяцы она поддерживала себя одним лишь именем Патрика, надеждой на редкие встречи с ним, ожиданием ласкового взгляда и улыбки. Все казалось, все это теперь принадлежало ей - почти безраздельно. Даже здесь, в страшном месте, где, кажется, не сохраняется ничего человеческого, порой ловила Вета женские взгляды, бросаемые на Патрика, и гордость наполняла ее душу. И теперь оказалось, что он принадлежит не ей, совсем не ей! Чужой, другой. А ей остаются лишь крохи, лишь обломки.