Конец вечера Вероника запомнила смутно. Игра в карты ещё сохранилась в памяти, но дальше… Она точно знала, что Костя и Янка проигрались в пух и прах. Ей самой везло — она сняла только ботинки и носки. Потом ребятам пришла в голову «свежая идея» поиграть в бутылочку. С этого момента воспоминания превращались в кашицу. Кажется, она снова ходила в туалет, на этот раз с Ниной. Повалялась на снегу — то ли Нина её толкнула, то ли она сама упала. Бутылка чёрным горлышком указывала на неё, и Назар подползал к ней, чтобы приложиться к её губам. Она, смеясь, отнекивалась … А был ли сам поцелуй? Может, он и не состоялся?
А вот ту часть вечера, когда они с Виталиком вдвоём оказались в комнате, Вероника более-менее помнила. Она смеялась и говорила, что мечтает, чтобы ей сделали массаж стоп, как в «Криминальном чтиве». Виталик, оказывается, этот фильм не смотрел (её это удивило — она-то думала, что все от первоклашек до пенсионеров были знакомы с нетленкой Тарантино), но идею уловил. Потом она сняла его рубашку, а он стал гладить её груди сквозь блузку, и они повалились на кровать. Виталик был пьян даже сильнее неё, поэтому долгих игр не получилось — она помнила смутное разочарование, когда он слишком скоро застонал и обмяк за её спиной. К чести Вероники, она не забыла надеть на его член «Контекс», которым поделилась с ней Янка перед тем, как они разошлись по комнатам.
По крайней мере, последствий можно не бояться, меланхолично подумала она, сидя на лестнице. Я молодчина, что тут сказать.
Веселье прошло. Как всегда после шумных вечеринок — особенно с такой-то концовкой, — пришёл ноющий стыд. Вот вам и хорошая девочка, мамина гордость. Она могла убеждать себя, что это часть взросления; что не бывает в мире рафинированных «хороших» девчонок и парней; что это вообще её дело, и ничьё другое. Но от этих оправданий было только хуже.
Зачем это она это сделала?
Чтобы забыть о Максе.
Ложь. Хотя, может быть, толика правды в этом есть. Но — толика.
«Это правда. Вот и вся причина. Каждая девочка знает это, даже самая принцессистая из принцесс. Блядки как способ психотерапии. Об этом не пишут в книжках для дам, но, девочки, позвольте мне сказать — это действует. И всё. Вот это — правда».
Ложь.
Она оперлась руками о шершавую ступеньку. Но так и не встала.
В самом центре усадьбы, где вечером были пустые цветочные клумбы, за ночь выросло дерево.
Его цвет был воплощением белизны. Дерево выглядело так, будто его высекли из мрамора. Можно было бы списать это на обман зрения из-за лунного свечения, но Вероника была уверена: и при свете дерево осталось бы таким же ослепительно-белым. Даже если сегодня ночью луны не было бы, оно сияло бы во мгле, источая белый матовый свет из своей сердцевины.
Оно было огромным. Метров двадцать в высоту, не меньше. Ветви обильно разрастались, переплетаясь между собой, но ни одного крохотного листика Вероника на них не нашла. Гигантское дерево было мертво.
И на самой высокой гиблой ветке сидела ворона.
Она каркнула и заставила весь мир задрожать, как от землетрясения.
Время пришло, означало это карканье. Встань — и приди.
Ноги выпрямились сами собой. И сделали шаг вперёд.
«Нет-нет-нет, — запротестовала Вероника, запертая в ставшем вдруг непослушным теле. — Я не пойду туда. Я не хочу. Мне нужно в дом».
Но ноги продолжали идти.
Странно: с каждым её шагом дерево не приближалось, а становилось всё дальше. Только что она думала, что до могучего белого ствола всего двадцать шагов. Потом она увеличила свою оценку до тридцати шагов. Потом — до ста.
Ворона смотрела на неё сверху всё так же пристально.
Бледная узкая дорога вела к дереву, и она шла по ней. Нельзя было сворачивать в сторону — оступиться здесь означало погибнуть. Дорога мягко светилась под подошвами, Вероника брела по ней. Неимоверных усилий ей стоило просто повернуть голову и взглянуть назад. Дом показался ей очень маленьким.
«Уносит… уносит…».
В голове закружилось единственное слово из услышанной когда-то песни.
Уносит, запаниковала она, вот именно — меня уносит, уносит из дома, города, из моего мира… Нужно что-то сделать. Господи, помоги мне! Но она не знала ни одной молитвы, и губы отказывались шевелиться.