Лена подняла трубку после первого же гудка.
— Привет, это я, — торопливо сказал Антон. — Слушай, ты не могла бы заглянуть ко мне ненадолго по пути на работу? Я заберу тебя из дома, потом подвезу до университета. Буквально на пару минут, не больше.
— В чём дело? — по неважному голосу он понял, что прошлой ночью Лене тоже спалось плохо.
— Ты права. Я не могу её тут оставить. Я хочу сначала отвезти её в больницу, потом обратиться в полицию. Нужно, чтобы ты поговорила с ней и сказала об этом, чтобы она не испугалась.
— Хорошо, — живо отозвалась Лена. — Приезжай за мной.
Перед тем, как он оборвал связь, он успел услышать в динамике:
— Ты поступаешь правильно, Антон.
Он внезапно понял, что за всю суматоху вчерашнего вечера она ни разу не называла его по имени, и не смог сдержать улыбки. Настроение непонятно почему приподнялось.
Впрочем, улыбка недолго держалась на его лице. Солнце вновь зашло за тучи, и краски поблекли. Антон почувствовал, как грудь давит тревожное предчувствие, которое не имело ничего общего с предстоящим допросом в больнице и полиции. Сон вспоминался снова и снова, умоляющий шёпот висел над ушами. Ему казалось, что он чего-то не понял, упустил нечто очень важное. Антон раздражённо помассировал виски, чтобы избавиться от вновь накатившего головокружения, и вышел из комнаты, чтобы спуститься вниз. Мари ещё не проснулась, это было к лучшему.
Когда он вернулся через полчаса в квартиру вместе с Леной, девушка уже сидела в левом углу дивана — место, которое она прочно закрепила за собой, как котёнок песочницу. Пока Лена беседовала с Мари (если это можно было называть беседой), Антон отправился в кухню и снова припал к носику чайника губами. Пить хотелось до одури: горло уже через пару минут после глотка воды опять становилось сухим, как папиросная бумага. Он с упоением сделал добрую полудюжину глотков, прежде чем заметил, что вода имеет необычный привкус.
Необычный. Но до боли знакомый. В памяти проснулось воспоминание из детства — он лежит на кроватке, сраженный корью, а бабушка подносит к его лицу стакан с жёлтой настойкой из полевых трав.
Поперхнувшись, он разжал пальцы. Чайник упал на пол, и вода выплеснулась на линолеум — не прозрачная, а с отчётливым чернильным оттенком.
Антон перевёл взгляд на шкаф, где он вчера спрятал пакетик с порошком. Дверца шкафа была приоткрыта. Он хорошо помнил, что закрыл её плотно.
Он вцепился пальцами себе в горло, как будто это могло помочь изрыгнуть обратно всю гадость, которую он выпил. Но было поздно — фиолетовые грибы уже были в нём, растекались по его жилам, пленили дурманом тело и разум.
«Слишком поздно», — сказала Мари из сна.
И выжженное клеймо с неровными, красными от воспаления краями:
«ЭТА РАБЫНЯ ЯВЛЯЕТСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ ФОЛЭМА».
— Лена! — заорал Антон, выбегая из кухни. — Лена! Не подходи к ней, она опас…
Его крик перекрыл удивлённый женский возглас, перешедший в визг.
3
Он сидел посреди мерцающей дымки, подобрав ноги и обхватив их руками. Голову он положил на колени и безразлично смотрел на туман, обступивший его. Было холодно; когда он попытался оторвать друг от друга сцепленные пальцы, то обнаружил, что они окоченели. Он попытался встать, но и тут его ждал провал: тело перестало его слушаться и на все попытки шевельнуться отвечало только мелкой дрожью. Его на мгновение охватила паника — что, если контакт с телом ушёл навсегда, и он так и останется лежать в параличе, пока фиолетовая дымка будет постепенно разъедать его кожу, а потом кости? Отчаяние было таким острым, что он захрипел, насилуя застывшие воском голосовые связки, и стал биться, как попавшийся в сети окунь. В конце концов, замёрзшее тело постепенно стало возвращаться под его контроль. При малейшем движении суставы издавали хруст, будто в них кости перемалывались в порошок. Появилась колючая боль, которая заставила его заскрипеть зубами, но это было лучше, чем абсолютная нечувствительность, которая владела им минуту назад.
Наконец, он почувствовал, что может предпринять ещё одну попытку встать. На этот раз это ему удалось. Впрочем, когда он выпрямился, голова закружилась так резко, что он замахал руками, чтобы не потерять равновесия.
Антон, вспомнил он. Его зовут Антон. Вслед за именем из тьмы начали выплывать воспоминания — одно за другим, как караван, пересекающий пустыню.
Самым ярким сохранившимся в памяти образом была сцена, которую он увидел, ворвавшись в гостиную: Лена лежала на диване, на ней восседала девушка без лица и душила её. Лицо Лены было перепачкано фиолетовым порошком, она надсадно кашляла и брыкалась. Пустое место на лице Мари было гладким, лишь на лбу появились складки, выдававшие напряжение. Антон в два прыжка достиг дивана и отвесил Мари удар кулаком в правую щеку. Её голову мотнуло в сторону, но девушка без лица удержалась на Лене. Оторвав руки от её горла, она протянула их к Антону. Он хорошо запомнил её ногти, окаймлённые фиолетовыми краями. Второй удар пришёлся в челюсть Мари. Она упала на пол, как куль с мукой, и голова с глухим стуком ударилась о выступающий край дивана. В это мгновение в Антоне всколыхнулся стыд: дрался он в жизни всего несколько раз (последний случай был в ночном клубе, когда он ещё учился на первом курсе), но никогда прежде он не бил девушку, тем более в голову.