— Мы больше не увидимся с вами! — руки Норы перехватили раму поверх перчаток князя, и тот сумел поймать два ее пальца, и девушка, взглянув на свои руки, не вырвала их, но и не подняла на своего искусителя глаз. — Меня отправляют в деревню, чтобы я недостойным поведением не расстроила сестре партию. Но вас это не коснется… Это все я… Это все из-за меня… И из-за этого проклятого портрета. Уносите его! Можете сжечь — я не умею рисовать…
Теперь Нора пожелала вырвать руки, но князь не отпустил их.
— Нора, позвольте поговорить с вашим отцом. Это нонсенс…
— Не надо… — она выудила наконец руки. — Не надо говорить с ним. Вы не поможете мне и только скомпрометируете себя. Просто уйдите… Мне уже все равно — пусть слуги доносят отцу, мне все равно… Я пригласила вас за этим… — Нора толкнула к нему раму портрета. — И за этим!
Она поймала его врасплох, как человека — приподнялась на носочки и поцеловала. Как ребенок, едва коснувшись губами его губ. И отскочила, будто обожглась. Конечно, обожглась — о мертвый лед. Но не зная, какими должны быть губы у взрослого мужчины, ничего не заподозрила. Просто сделала то, что планировала — подобрала юбки и бросилась вон из гостиной. А он, оглушенный стуком ее каблучков, простоял неподвижно целую вечность — которая для людей, собственно, была не длиннее секунды. Потом рванулся к парадной двери, заставляя себя идти медленно, как живой человек. Он ничего не ответил на вопрос дворецкого, надо ли передавать что-либо барону? Он не был уверен, что дворецкий вообще его о чем-либо спросил. Он спешил в свои меблированные комнаты, чтобы сжечь портрет и никогда, ни при каких обстоятельствах, не встречаться больше с этой несчастной влюбленной в него девочкой.
И вот сейчас он смотрит на спящую вампиршу и обращается к кому-то невидимому — тому, кто там, в снежных тучах, нависших над старой Прагой, злобно смеётся над ним.
— Зачем ты посылаешь мне женщину до безумия похожую на ту, которую я любил?
Бог молчит, и князь осторожно приподнимает со лба бархат маски и тянет вниз, чтобы вновь скрыть любимые когда-то в другой женщине черты до того, как увидит огромные голубые глаза — они ведь просто обязаны быть голубыми… Только рука замирает, перехваченная сильными длинными пальцами с острыми розовыми ногтями.
— Зачем? Зачем вы окончательно испортили эту ночь? А, князь Ласкери?!
Глава 7 "Без прощального поцелуя"
Князь походил на ворона в своем жутком карнавальном костюме. Или просто нахохлился от охватившей его злобы, которой поделилась с ним черная Маска. В полном облачении и с висящим на руке носатым Скарамушем, Григор стоит в дверях спальни, затерянной где-то в середине неосвещенного в эту бальную ночь третьего этажа огромного пражского особняка барона Ульриха, и с саркастической усмешкой наблюдает за тем, как Маска, закусывая в злости губы, пытается самостоятельно затянуть шнуровку платья. Интересно, кто шнуровал ей платье перед балом? Ее руки замирают, она вскидывает голову, и, вампир готов отдать клык на вырывание, смотрит на него полными ненависти глазами сквозь узкие прорези черной маски.
— Либо наденьте маску и прищурьтесь, либо помогите! — выплевывает она в его сторону. — Ваши мысли и так уже испортили мне отличный вечер.
Князь через силу улыбается и начинает крутить маску в руках, затем надевает ее и делает шаг к разъярённой вампирше, которая поворачивается к нему спиной и отдаёт шнурок во власть его длинных пальцев. Григор шнурует ловко и аккуратно, не боясь перетянуть отсутствующее у дамы дыхание. Главное, чтобы лиф не съехал во время очередного танца. Она кивает в знак благодарности и расправляет на плечах волосы, которые распускает, потому что локоны безвозвратно утрачены.
— Я все равно больше не буду танцевать. Ночь непоправимо испорчена. Я отправляюсь домой. Кстати, эта комната пуста. Вы можете скоротать в ней день перед обратной дорогой. А если вы остаётесь посмотреть старый город, я могу порекомендовать вам неплохую гостиницу.
— Я не стану злоупотреблять гостеприимством барона, с которым даже не знаком. Здесь недалеко есть кладбище, а на всех кладбищах всегда есть какой-нибудь незапертый склеп.
Он заметил, как ее передёрнуло, будто он сказал какую-то недопустимую в высшем свете пошлость.
— Простите, у меня, наверное, деревенский вкус, но я предпочитаю кладбище постоялым дворам.
— Мне абсолютно нет никакого дела до того, где вы проведёте этот день. Я вообще надеялась, что после того, как вы нагло сорвали с меня маску и вылили на мою бедную голову все ушато ваших нудных воспоминаний, вы тихо оденетесь и уйдёте. Хотя…