Эта охрана едва заметно кивает головой, разрешая нашему князю вступить в танцевальную залу, где всевозможные ароматы дамских духов давно перемешались с терпким запахом крови. Он проходит к столам и находит всего один единственный полный бокал вина — и впервые радуется, что дама спешно покинула его. У князя есть тост, от которого было бы слишком горько отказываться в пользу чужого.
Князь сжимает ножку бокала и обводит взглядом залу, где все ещё звучит музыка спрятавшегося за колоннами оркестра. Но танцующих пар уже почти не осталось, все разбрелись по уголкам или по многочисленным неосвещенным комнаткам особняка барона Ульриха. Он рад, что больше нет щемящего чувства безысходности, когда жестокая память заставляет искать среди танцующих свой очередной ужин.
Столько лет Григор Ласкери избегал высший свет и людской, и вампирский, но сейчас не жалел, что приехал в Прагу. Маскарад удался на славу, и особенно хороша была Маска в сиреневом. Как она танцевала, а как она соблазняла! И да, он действительно почувствовал ее превосходство. Ее прощание с прошлым удалось. А его? Удастся ли забыть промозглые английские ночи?
Он пресытился британским снобизмом раньше, чем минуло полвека. Знакомство с Норой окончательно утвердило Григора Ласкери в мысли о возвращении в Трансильванию. Он скучал по жаркому лету и снежной зиме в родовом замке. Он готов был стать его затворником ещё минимум на полвека, пока деревенские красавицы не наскучат ему, как наскучили уже светские львицы.
Он внял просьбе Норы исчезнуть из ее жизни и не следил за ее успехами даже издалека. Не знал, уехала она в деревню, как грозилась, и если да, вернулась ли домой, чтобы найти жениха. Их встреча застала врасплох обоих. Он заметил ее первым: она шла под руку со старой бабушкой в таком же старом, но ухоженном английском саду. Усадив старушку на скамейку под статуей девушки с кувшином, Нора подняла глаза и чуть не ахнула: вы ли это? Губы молчали, но говорил ее взгляд, и вопросу смертной девушки вторил взгляд вампира. Дочь барона не стала красавицей, но свежий воздух пошёл ей на пользу: дурнушкой не назвал бы ее сейчас даже самый злой язык.
Румянец на ее лице сделался ещё ярче, и князь не посмел подойти и даже сделал вид, что они не знакомы. Они расстались навсегда в гостиной дома ее отца после короткого поцелуя. Больше им не следует встречаться: встречи с ним вредны для людского здоровья. В городской сад он больше ни ногой, и последние два дня уж точно не станет тратить на скучные вечера в окружении людей.
Князь только поднялся ото сна и не привёл себя в достойный для встречи с новыми жертвами вид. Это его последний вечер в этих трёх комнатах. В дверь постучали — должно быть, уточнить время его отъезда. Он открыл дверь и замер. На пороге стояла она, закутавшись в темный плащ с ног до головы. Но это была она даже раньше того, как капюшон упал с ее светлых волос. Она…
— Вы позволите мне войти?
Нет! Нет! Нет! Он не должен этого делать, но чья-то злая воля толкает его вглубь комнаты, позволяя маленькой ножке перешагнуть порог проклятых комнат.
— Ваш отец, Нора…
— Он ничего не узнает.
Она сама закрывает дверь, и поворачивается к нему уже без плаща. Платье на ней серое. Может, с небольшим вкраплением синего. Простое, но ее фигуре не нужны украшения. Она расцвета — почти. Она превратилась в женщину — почти… В глазах ещё детский страх. Она не могла прийти за этим, не могла… Но он же читает ее мысли, читает…
— Я так рада, что застала вас дома. Мне сказали, что завтра вы уезжаете. Это правда?
— Кто сказал? — хрипит он, не зная, куда спрятаться от неё и от самого себя.
— Тот, кто дал мне ваш адрес. Вы не меняли его все два года… Это удача, никак иначе…
— Давно вы вернулись?
— Уже полгода как.
— Барон, по-прежнему, дает балы?
— Нет, в них больше нет нужды…
— Вот как… У вас есть жених?
Он знал ответ, он знал все — и холодел от этих знаний ещё сильнее, чем от смерти. Ее просватали за сельского жителя, но тот накануне свадьбы упал пьяный с лошади. Она в трауре. Только для него сменила платье. Оно детское, поэтому едва сходится на ее взрослой груди. Она выбрала жизнь монахини. Падшей монахини.
— Больше нет, — она оглядывается на дверь, которую сама же и закрыла. — Вы одни?
А с кем он ещё может быть… Глаза горят — как же она боится того, что задумала.
— У вас так душно…
Она расстегивает верхние пуговки платья, застегнуть которые стоило ей большого труда.