— И я стерла ногу… Представляете?
Она разувается и стоит все так же на пороге, только уже в чулках. Грубых, но таких сейчас прозрачных… От страха они тоже сделались влажными.
— Принести вам воды, Нора?
Ему самому нужна вода. Он уходит, чтобы сыграть со своей природой злую шутку — залить жажду крови простой водой. Он давится ей, но глотает и верит, что пожар потушен. Рука не дрожит, когда он подносит Норе полный стакан.
Лиф потерял все пуговицы. Ее лицо забыло про аристократическую бледность. Оно пылает, и такими же пятнами идёт кожа ее высоко вздымающейся груди.
— Пейте!
Он делает вид, что не замечает беспорядка в ее туалете.
— Что с вашей ногой?
Она пожимает хрупкими плечами.
— Я же не могу при вас снять чулок…
— А вы снимите, когда я отвернусь.
Но когда она позвала его, он уже знал, что увидит ее в подъюбнике. Юбка лежит у ее босых ног, и она нещадно топчет ее.
— Нора, что вы делаете? — спрашивает он глухо, точно живой мужчина. И никому невдомек, какое именно желание сейчас распалило его тело.
— Не гоните меня, прошу вас. Вы уезжаете завтра. Я — тоже. Навсегда. И никто не узнает.
— Кроме Бога…
— Я с ним договорюсь, — выкрикивает Нора звонко. — Он простил Марию Магдалину, простит и меня!
— Нора, зачем? Какая глупость… Вы и в монастырь! Вы просили меня быть честным, но неужто сами не видите в зеркале, как вы похорошели. Любой мужчина почтет за честь назвать вас женой…
— Вы ничего не поняли, вы так ничего и не поняли…
Он понял, давно все понял… И без всяких мыслей в ее белокурой голове. Она с закрытыми глазами соглашалась на ненавистный брак и приняла смерть жениха за знак — знак того, что не будет принадлежать никому, кроме…
— Нора, — он заставляет ее сесть на стул, опускается на колени и берет в ладонь ее ногу. Ледяную от холода и страха. Она не стёрта, и он это знал. — Я свободен, мне не нужны деньги вашего отца, и если…
Ее нога дрогнула, но она не вырвала ее, не хотела вырывать. Голос тоже дрожал:
— Вы — румын. И католик. Отец никогда не согласится.
— Тогда бежим… Я ведь все равно уезжаю. Поверьте, мой замок такой же монастырь…
Он гладит поджатые пальцы, но нога не согревается в его ледяных руках. Нет, руки уже теплы. Он уже играет ее чувствами, уже играет…
— Я дала слово и не нарушу его…
— Глупая Нора! А я-то думал, что в шестнадцать с вами можно уже будет разговаривать серьезно.
Он склоняется перед ней, чтобы поцеловать стопу, потом скользит рукой под юбки к дрожащей коленке.
— Нора, за кого вы меня принимаете?
— Я люблю вас, — шепчет она в ответ и зажимает его руку коленками. — И я не буду принадлежать никому, кроме вас и Бога. Никому, слышите меня? Если у вас есть ко мне хоть капля жалости, не корите, а поцелуйте меня. Я сбежала от бабушки и прислуги. Я попрала законы благочестия, и все ради вас… И если вы сейчас…
— Вас кто-то видел, Нора?
Он смотрит ей в лицо и видит слезы.
— Да кто мог меня видеть?! Кто ждет увидеть меня здесь?
— Нора, я тоже люблю вас… Я хочу, чтобы вы стали моей женой — пусть не перед вашей семьей, но перед Богом. Два года я не переставая думал о вас, но не смел нарушить данное вам слово…
Он врал, нагло врал о прошлом, потому что решил все о будущем. Сейчас, в эту самую минуту он нашёл смысл своего бессмысленного существования. Их будет двое и тоски больше не будет. Но она не согласится — не согласится сейчас, но он вырвет ее согласие поцелуем. Это горячее тело он не отдаст смерти, не вкусив то, что ему предлагают. Он сумеет сдержаться — он сумеет быть с ней человеком в их первую ночь.
— Нора, я никому тебя не отдам! Мы сбежим! Слышишь меня? Мы сбежим!
Она не могла его слышать — он закрыл ей уши ладонями. Она не могла отвечать — он закрыл ей рот поцелуями. Она не могла ходить — он оторвал ее от пола, чтобы унести в спальню и бросить на мягкую кровать. Какие же мягкие у англичан перины — они прямо созданы для любви. И в этой любви он не слышит ни шелеста простыней, ни биения живого сердца… В его ушах стоит стук его собственного, навечно остановившегося несколько лет назад — не может того быть, такое невозможно, из объятий смерти ещё никто не возвращался.
Он продолжает искать ее губы — такие свежие, такие нежные, такие манящие и сладкие… Что это? Мёртвое тело в холодный английский вечер охватывает странная дрожь, которую он позабыл. Пальцы скользят по ее уже обнаженной спине. Нора тянется к нему и тонкими руками обвивает шею, забывая про монашеское целомудрие, всецело отдаваясь во власть тёмного порока. Он запускает острые ногти в ее волосы, и шпильки одна за другой летят на застилающий пол ковер — волосы светлым каскадом скрывают обнажённые плечи и жилку на шее.