— Я люблю вас, — шепчут ее губы, — Григор…
Его имя растворяется в их жарком поцелуе, и ничто теперь не остановит ни ее, ни его… Он осторожен, нежен, для него это тоже впервые после смерти: ему страшно спугнуть так неистово накрывшую его волну живого желания — того, что не было замешано на крови.
Он срывает простыню, которую Нора стыдливо тянет на себя — и больше нет ничего, способного скрыть от его взгляда молодое разгорячённое любовью тело. Он слизывает языком капельки пота, выступившие между ее аккуратными грудями — забытый манящий вкус и запах отдаются в его голове тысячами бубенцов. Он скидывает сорочку, чтобы скорее почувствовать теплые руки на своих холодных плечах. Их волосы — чёрное на белом — переплетаются так же, как и руки: они целуют пальцы друг другу в первобытном неистовстве, оттягивая главное наслаждение. Но вот его губы скользят к животу, заставляя Нору замирать при каждом новом поцелуе.
Григор боится, что вспышка разума озарит серый вечер — и тогда он не посмеет удержать Нору в своей постели. Но нет — Нора подаётся к нему уже без всякого страха. Это ему страшно причинить ей лишнюю боль и потому он предельно осторожен с острыми ногтями, которые вовсе не созданы для того, чтобы дарить живым наслаждение. Пусть будет хоть немного тепла и мягкой неги, потому что приближающейся боли он не заберёт. А за ней последует еще большая — ее он обязан подарить, чтобы навсегда приковать к себе эту девочку цепями смерти.
Он медлил слишком долго — и запах живой плоти все сильнее и сильнее подбирается к носу, и вот он уже чувствует языком острый зуб. Нет, он успеет… И сумеет поймать губами ее крик, не поранив губ.
Она начинает бороться с ним, пытаясь оттолкнуть и прервать вымоленное у него соитие, но он лишь сильнее прижимает ее к себе, пытаясь утолить дикую жажду слезами, проступившими на ее ресницах — он победил ее и себя: она его и все еще жива. Ее голова безвольно лежит у него на плече, и он все гладит и гладит укрывающие шею волосы. Она навсегда останется такой же юной и прекрасной, как в эту минуту… Никогда тлен не коснется её белоснежной кожи.
— И что теперь? — едва слышно спрашивает она.
Он лишь улыбается в ответ — одними губами, потому что зубы все еще острые. Нора приподнимается с его плеча, чтобы отыскать, чем прикрыть свою наготу, которую в темной комнате видит лишь он один. Она лишь чувствует ее.
— Теперь ты моя на все времена…
Он находит простыню, но не вкладывает в протянутые руки: он хочет запомнить стыдливый румянец и розовый цвет кожи… И кровавые разводы на ее ногах… И… вкус девственной крови на языке. Он переполнил трепещущее тело блаженством: верхняя губа приподнялась, и князь с гримасой боли стискивает губы — так, что клыки входят в его нижнюю губу, наполняя рот горькой кровью. Он судорожно сглатывает в надежде утолить подступивший голод собственной кровью, но нет… Его окровавленные губы скользят по юному телу и замирают на шее. Нора. Нора. Нора.
— Нет… — кричит она ему в плечо, когда клыки все глубже и глубже входят в тонкую шею.
И крик ее действует отрезвляюще: Григор отрывается он раны на шее и целует ее в губы, по-прежнему нежные и тёплые. Только больше не манящие. Он вновь находит две дырочки и вытягивает из нее жизнь — каплю за каплей, в его ушах стучит ее сердце. Сначала быстро, затем все медленнее и медленнее, пока не замирает на последнем ударе… Он пытается поймать губами посиневшие губы Норы, но поздно: глаза не горят, ее взгляд пуст, едва различимый стон срывается с ее уст, и те смыкаются навсегда. Навсегда… Навсегда…
Он размыкает руки, и с ужасом смотрит, как мёртвая голова его невесты касается подушки. Светлые волосы навсегда скрывают от него черты, которые ему не забыть никогда… На мгновение его сковывает ужас от содеянного, но в другое он уже на полу ищет одежду — бежать из Англии и забыть эту девочку… Он не останется смотреть, как хоронят его мечту. Он, кажется, плачет…
Прошло два века… Почти два века. Но он не смог забыть её предсмертный крик… Он слышится ему в каждой новой жертве. Они все одинаковые, все… Поэтому можно упасть на любую надгробную плиту и оплакивать ее, свою мечту, его Нору… Но разве можно оплакивать кого-то до бесконечности? Маска права — пора забыть и отпустить душу Норы с миром.
Князь поднимает бокал и тихо произносит — за примирение с прошлым. Делает жадный глоток. Кровь обжигает сухой рот, струится по горлу и обволакивает наконец мёртвое сердце… Ему мерещатся его удары, и князь разжимает пальцы — бокал падает на стол, ударяется о поднос и разлетается на мелкие осколки, а кровавые брызги огненным ореолом растекаются по белоснежной скатерти, как капли девственной крови по белой простыне небрачного ложа.