— Какой же я дурак…
Князь бросается к дверям, сметая все и всех на своем пути, отталкивает в сторону даже горбунов и выбегает на крыльцо. Главная аллея пуста, а кованые ворота плотно затворены. И все равно он бежит вниз по мраморным ступеням, по припорошенному снежком песку к закрытым воротам в надежде, что она все еще ждет его.
— Вы ничего не поняли, вы так ничего и не поняли… — мерещится ему ее живой голос.
Да, он — дурак… Но ведь она послала ему приглашение и подарила еще одну ночь… Но уже с собой мертвой. Неужели теперь она уйдет без прощального поцелуя?
Глава 9 "В любовном склепе"
Поверьте мне, старому ворону, старое кладбище в предместье Праги ничем не отличается от других ему подобных, раскинутых по всей матушке Европе. Вековые деревья, стоящие в декабре обнажёнными, пускают тени на покосившиеся кресты, треснувшие могильные плиты, поросшие мхом камни постаментов и заржавевшие петли склепов. Птицы поют здесь как и везде: беспечных пернатых не смущает бренность жизни, им даже весело прыгать по дорожкам без страха, что их спугнет чей-нибудь огромный сапог. Только зимой, в предрассветный час, все затаилось в преддверии приближающейся бури…
Обитателей кладбища напугал скрип старых петель и хлопанье кованого железа. И не мудрено — кому может понадобиться проверять склепы да ещё в ночи! Что можно найти в них, кроме чьей-то сгнившей плоти, окропленной чьими-то горючими слезами? Ничего. Поэтому и захлопываются двери одна за другой.
Даже ветер не дует в голых ветвях, и ни одно дерево не скрипнет в тишине, будто боится спугнуть странное существо, укутанное во все чёрное. Этот некто падает на могильную плиту у последнего захлопнутого им склепа. С силой бьёт кулаком по мрамору, и тот расходится под нечеловеческим ударом паутиной трещин. Этот удар эхом разносится по всему кладбищу, как звуки тысячи колокольчиков, как удары сердца, как вступительные аккорды диких рыданий.
Он поднимает бледное лицо к безлунному небу, и только его горящие глаза могут увидеть что-либо в плотной чёрной трясине, в которой будет прозябать кладбище ещё несколько часов, или несколько минут, пока первый луч светила не осушит болото человеческого ужаса и скорби…
Он поднимается на ноги, оглядывается по сторонам, будто желая отыскать что-то или кого-то на пустынном кладбище глубокой ночью или ранним утром — скованная страхом природа уже не ищет ответ. Она его слышит.
— Нора!
Обнажённые на зиму ветви содрогнулись от звука нечеловеческого голоса, в котором слилась вся мировая мольба.
— Нора! Нора! Нора!
Ветви перестают колыхаться, и кладбище снова обволакивает гнетущая тишина.
— Я ведь знаю, что ты здесь…
На сей раз губы еле шевелятся, и ни одна ветвь не вздрагивает.
— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет…
Тревожное эхо тает в ночи, и лишь шуршание длинного чёрного плаща, подбитого кровавой материей, нарушает тишину. Высокая фигура медленно двигается средь могил, нащупывая высоким сапогом выход с кладбища. Выход, которого для него, мёртвого вот уже три столетия, не существует.
— Нет, нет, нет…
Бьётся замершее навечно сердце, и слеза тихо катится по мёртвой щеке, но рука в чёрной лакированной перчатке не смахивает ее. Зачем? Глупо… Она попрощалась. Все… С чего он взял, что она назначила ему здесь свидание? Ночь свидания подошла к концу, и приглашение давно лежит в мусорной корзине в видавшем виды особняке барона Ульриха.
— Спасибо тебе, Нора, за присланное приглашение, — шепчут губы, и кажется даже, что мимолетная улыбка озаряет скорбный лик.
Память. Нестираемая память вампира укладывается спать — спокойно, безмятежно, укрытая покрывалом, сотканным из воздушных, пахнущих лавандой воспоминаний карнавальной ночи в пражском особняке барона Ульриха. Он уже чувствует приближение рассвета. Мурашки начинают бежать по шее к спине, так похожие на… Только они, увы, не вызывают жара, а сковывают мёртвое тело ужасом и страхом перед солнцем, от которого он проклят бежать без оглядки… Спасения от светила нет. И Норы нет, но больше нет и испепеляющей душу вины.
— Спасибо тебе, Нора, за прощение…
Князю Ласкери кажется, что он произносит эти слова вслух, подняв голову к небу, напрасно ища за тучами луну. Ночного светила еще нет, есть только рождающаяся в холодном воздухе предрассветная дымка. Минуты по своему счастливой ночи убегают — неумолимо, безвозвратно, в небытие… В прошлое… Ещё одна ночь в череде нескончаемых ночей взмахивает своим чёрным крылом в прощальном танце, и Григор Ласкери спиной, все ещё не отрывая взгляда от безмолвного неба, толкает дверь склепа, который он проверил… Нет — в который князь лишь заглянул, чтобы убедиться, что и здесь ее нет.