Тогда князь проводит пальцем вдоль спины, и ее тело непроизвольно выгибается. Он не знает, принимает ли она его извинения, но так трудно контролировать бегущие бурным потоком воспоминаний мысли.
— Для меня это впервые. Я все больше общаюсь с живыми девушками, — извиняется князь тихо. — Я все забываю, что вы читаете мои мысли. Вы спрятали свои глаза, чтобы я не смог прочесть ваши… Уверен, вы тоже сравниваете меня с кем-нибудь, так ведь? Не думаю, что вы из-за скуки выбрали именно меня для этой ночи. Я чувствовал, как вы смотрели на меня, когда я снял маску… Я похож на того, кто обратил вас? Или на кого-то другого, на кого вы таите обиду?
Маска резко оборачивается, скидывает с плеча его руку и вновь, как в саду, грубо и жадно впивается в губы. Григор чувствует ее острые клыки на своем языке, и еле слышно с трудом произносит:
— Можете не отвечать.
Или все же думает, что произносит. Быть снизу во всех отношениях достаточно ново. Ее тонкие пальцы быстро справляются с его брошью, и та со звоном приземляется на пол, а князь против воли пытается уловить, сколько всего было звуков — придётся ли ползать по полу в поисках камней. О, можно выдохнуть, потому что Маска отпускает его губы, свешивается с кровати и поднимает брошь, сдувает с нее пыль и засовывает в нагрудный карман камзола.
— Благодарю, — успевает сказать князь, пока голос не перехватывает от сдавившего шею шарфа, который пытается раскрутить его дама.
На очереди пуговицы, но она аккуратна, следит чтобы ни одна не отлетела. Он приподнимается, чтобы разом стянуть и камзол, и сорочку. Ее руки скользят по его мраморной груди быстро, не задерживаясь нигде, но он перехватывает их и подносит к губам, но целует по очереди, никуда не спеша.
— Ещё рано.
Она согласно кивает, пытается отыскать в рассыпанных по подушке волосах мочку его уха, и Григор улучает момент и перекидывает Маску перекидывает на подушку, прижимая к пуховой перине ее упирающиеся коленки.
— Простите, милая Маска, — говорит он своим бархатным голосом. — Я привык быть сверху. Я не знаю, сколько вам лет, но в моем возрасте точно не меняют привычек. Даже на одну ночь. Даже ради самой прекрасной женщины на свете.
Она делает пару яростных, но бесполезных попыток скинуть его с себя. Он лишь улыбается, и его рука коварно тянется к перьям. Мраморное тело замирает на миг, и рот приоткрывается в мольбе:
— Не надо…
Он опускает руку, поправляет съехавшую немного на бок чёрную маску и аккуратно целует все ещё приоткрытые губы, затем спускается ниже к шее и ловит себя на жутком желании впиться в нее клыками. Он даже обхватывает спокойную вену зубами и прикусывает кожу. Рука Маски мягко опускается ему на шею и гладит его нежно, совсем нежно, без привычного неистовства. Он замирает на миг, опускает голову ей на грудь, и чужое имя готово сорваться с его уст, но он вовремя спохватывается и ловит губами манящий сосок. Рука же скользит ниже, забирается в кудри, и ему на миг кажется, что он ощущает живое тепло, манящее своей тайной. Она вся подаётся к нему, ища губами его губы.
Теперь они оба нежны друг с другом, оставив в стороне странное противоборство. Он больше не останавливает ее руки, пытающиеся справиться с его ремнём, даже помогает. Она тянется за ним, чтобы не выпустить его губ, пока он скидывает с себя последнюю одежду.
Теперь они две античные статуи — прекрасные, холодные и свободные от всех предрассудков. Нет, на ней все ещё есть маска, но она его теперь не интересует — он утопает в ее мягком плече, ощущает на своей спине замок ее ног и понимает, что долго они ждать не смогут, но он, в качестве награды за триста лет мучений, ждет ее крика. И она не сдерживает себя, но это все не то, не то, не то… Ведь крик блаженства должен быть намного сильнее последнего стона умирающей в его объятьях девушки. Он вдавливает ее голову в подушку глубоким поцелуем, надеясь проникнуть взглядом через прорези на ее маске, но все бесполезно…
Тогда он выпускает ее губы, держит в замке ее руку, напрягает свой слух, отрывает ее от подушки, с неимоверной силой прижимает к себе. Она судорожно вцепляется ногтями в его плечи, потом с лёгким стоном падает на подушку и остаётся недвижима.
Григор откидывает с лица волосы и с нескрываемым интересом смотрит на нее секунду, две, пять, тридцать, минуту… Она не шевелится. Тогда он поднимает ее руку, но та безвольно падает вдоль ее тела.
— Спит, — вслух произносит князь и начинает смеяться.
Смеяться дико, слишком дико. Потом замирает на миг, смотрит на ее приоткрытые губы, осторожно касается пальцами перьев, тянет их вверх, и чёрная маска, украшенная бисером, поднимается на лоб спящей вампирши. И тогда князь понимает, что такое настоящий стон, только вырвался он из груди самого князя.