Я кивнул и приложил палец к своим губам: тссс.
Она протянула руку, взъерошила мне волосы и улыбнулась.
— СЧАСТЛИВОГО ПУТИ, ЮНЫЙ ПРИНЦ ШАРЛИ!
Я взобрался на велосипед и устроился на сиденье. После моего велика, этот казался высотой с башню. Мне пришлось немного поднапрячься, чтобы двинуться, но как только трёхколёсник набрал скорость, стало легче крутить педали. Я разок оглянулся и помахал рукой. Клаудия помахала в ответ. И послала мне воздушный поцелуй.
Я ненадолго остановился, когда доехал до заброшенного трамвая. Одно из его колёс отвалилось, а сам он стоял наклонно. На ближайшем ко мне борту виднелись старые следы когтей и засохшей крови. «Волчары», — подумал я.
Я не стал заглядывать внутрь.
Дорога была ровной, и я двигался в хорошем темпе. Думал, что доберусь до ангара, о котором мне говорила Клаудия, задолго до темноты. Небо снова затянулось; земля была пустынна и лишена теней под нависающими облаками. Бабочки улетели туда, куда летали днём. Я гадал, увижу ли их снова, когда они будут возвращаться на ночёвку за городом. Волки могли держаться в стороне от домов и построек, не защищённых городской стеной, но я бы не рискнул поставить свою жизнь на это. Или жизнь Радар.
К середине утра я стал проезжать мимо первых домов и коттеджей. Чуть дальше, там, где первая просёлочная дорога пересекалась с Королевской, утрамбованная земля уступила место брусчатке из битого камня. В целом, я бы предпочёл землю, она была почти гладкой. В брусчатке же были выбоины, которые мне приходилось объезжать. На прямой устойчивость трёхколёсника была хорошей, но петлять было сложно. Иногда на поворотах я чувствовал, как одно из задних колёс отрывалось от дороги. Я компенсировал это наклоном в соответствующую сторону, как делал при поворотах на своём велосипеде, но был уверен, что более-менее резкий поворот завалит трёхколёсник набок, независимо от того, насколько сильно я наклонюсь. Я-то выдержу падение, чего нельзя сказать о Радар.
Дома были пусты, таращась окнами-глазами. Вороны — не гигантские, но довольно крупные — расхаживали по запущенным палисадникам, собирая семена или любые блестящие штуковины. Там росли цветы, но выглядели они пожухлыми и какими-то неправильными. По стенам осевших коттеджей, будто цепкие пальцы, ползли вьюнки. Я миновал странно покосившееся здание с осыпающимся известняком, проглядывающим сквозь то, что осталось от оштукатуренной облицовки. Двери болтались нараспашку, от чего проходы походили на рот мертвеца. Над ними на притолоке была нарисована кружка, такая выцветшая, что пиво в ней выглядело, как моча. Над кружкой выцветшими неровными тёмно-бордовыми буквами было написало слово «ОСТОРОЖНО». Рядом находилось помещение, вероятно когда-то бывшее магазином. Перед ним дорогу усеивало разбитое стекло. Помня о резиновых шинах трёхколёсника, я объехал стекло стороной.
Чуть дальше — теперь по обе стороны дороги здания стояли вплотную друг к другу, но с узкими тёмными проходами между ними — мы проехали через такую сильную канализационную вонь, что я поперхнулся и на время задержал дыхание. Радар запах тоже не понравился. Она беспокойно заскулила и заёрзала, от чего трёхколёсник слегка завилял. Я как раз подумывал остановиться и чего-нибудь перекусить, но эта вонь заставила меня передумать. Пахло не разлагающейся плотью, но чем-то совершенно прогнившим, возможно, каким-то нечестивым способом.
«В плену растений, как и в прошлый раз», — подумал я, и эта строчка навеяла воспоминания о Дженни Шустер. Мы сидим под деревом, в пятнистой тени, прислонившись к стволу; на ней её фирменная старая потрёпанная жилетка, а на коленях — книга в мягкой обложке. Она называется «Лучшие произведения Г. Ф. Лавкрафта», и Дженни читает мне поэму под названием «Грибы с Юггота». Я вспомнил начало: «В квартале возле пристани, во мгле терзаемых кошмарами аллей», и вдруг осознал, почему это место нагоняло на меня ужас. Я всё ещё находился в милях от Лилимара — который мальчик-беженец назвал одержимым городом, — но даже тут всё было таким странным, что я вряд ли смог бы это осмыслить, если бы не Дженни, познакомившая меня с Лавкрафтом, когда мы оба были шестиклассниками, слишком юными и впечатлительными для подобной литературы ужасов.
Мы с Дженни стали книжными друзьями в последний год пьянства моего отца, и в первый год его трезвости. Она была моей подругой, а не подружкой, что совершенно разные вещи.
— Мне никогда не понять, почему ты тусишь с ней, — как-то раз сказал Берти. Мне кажется, он завидовал, но, думаю, также был искренне озадачен. — Вы, типа, целуетесь с ней? Сосётесь? Долбитесь в дёсны?