Радар явно проводила лучшее время в своей жизни, практически прыгая от радости рядом со мной, ну а почему бы нет? Она больше не была старой полуслепой немецкой овчаркой, которую мне приходилось сначала тащить в тележке Доры, а потом везти в корзине на велосипеде Клаудии. Она снова была молода, снова сильна, ей даже выпал шанс выдрать кусок штанов с задницы мерзкого старого карлика. Она была легка телом и легка умом. Она была с тем, кто даёт пищу и кров, и любовь. Всё в её мире было опупенно.
Я, с другой стороны, боролся с паникой. Если вы когда-нибудь терялись в большом городе, то знаете, что это такое. Вот только здесь не попадалось ни одного дружелюбного незнакомца, у которого я мог бы спросить дорогу. И даже сам город был настроен против меня. Одна улица вела к другой, но каждая новая улица заканчивалась тупиком, где горгульи смотрели вниз с высоких слепых зданий, и я мог бы поклясться, что они исчезали, когда я оборачивался проверить, не крадётся ли за нами Питеркин. Дождь перешёл в морось, но обзор на дворец часто загораживали здания, которые, похоже, вырастали из-под земли именно в тот момент, когда я бросал взгляд в сторону дворца.
Но было кое-что похуже. Когда мне удавалось мельком увидеть дворец, казалось, что он находится в другом месте, не там, где я ожидал. Как будто он тоже двигался. Эта иллюзия могла быть вызвана страхом — я твердил себе это снова и снова, — но до конца не верил. День клонился к вечеру, и каждый новый поворот напоминал мне о приближении темноты. Факт был прост и очевиден: из-за Питеркина я полностью потерял ориентацию в пространстве. Я почти ожидал, что наткнусь на конфетный домик, в который меня и мою собаку — я — Гензель, она — Гретель — пригласит зайти ведьма.
Тем временем Радар не отставала от трёхколёсника, глядя на меня с собачьей ухмылкой, которая говорила: «Разве нам не весело?»
Мы продолжали идти. И идти.
Время от времени небо впереди очищалось, и я забирался на сиденье трёхколёсника, пытаясь мельком увидеть городскую стену, которая, по идее, была самым высоким элементом пейзажа, за исключением трёх шпилей. Но я не видел её. А шпили теперь были справа от меня, что казалось невозможным. Если бы я вышел к фасаду дворца, то срезал бы путь по Галлиенской дороге, но никак не получалось. Мне хотелось кричать. Мне хотелось свернуться в клубок и обхватить голову руками. Я хотел найти полицейского, что по словам моей матери, должны делать потерявшиеся дети.
И всё это время Радар ухмылялась мне: «Разве это не здорово? Разве это не самое крутое, что может быть?»
— У нас проблемы, девочка.
Я продолжал крутить педали. Просветов в небе больше не было, и никакого солнца, которое могло бы подсказать мне дорогу. Только теснящиеся дома, некоторые разрушенные, некоторые просто пустующие, но все как будто бы голодные. Единственным звуком был этот слабый, надоедливый шёпот. Будь он постоянным, я, возможно, смог бы привыкнуть к нему, но нет. Он слышался урывками, будто я проходил мимо собраний невидимых мертвецов.
Тот ужасный день (я никогда не смогу передать вам, насколько он ужасен), казалось, длился вечно, но, наконец, ближе к вечеру я начал ощущать упадок сил. Думаю, я даже немного всплакнул, но не помню точно. Если и так, то, думаю, в основном из-за Радар, а не из-за себя. Я провёл её по всему пути, осуществил то, за чем пришёл, но в итоге всё могло оказаться напрасным. Из-за проклятого карлика. Я бы хотел, чтобы Радар выдрала ему глотку, вместо куска штанов.
Хуже всего было доверие Радар, которое я каждый раз видел в её глазах, когда она смотрела на меня.
«Ты доверилась дураку, — подумал я. — Хуже этого не бывает, милая».
Мы пришли в заросший парк, с трёх сторон окружённый серыми зданиями с пустыми балконами. Они казались мне чем-то средним между дорогими кондоминиумами, расположенными вдоль побережья Голд-Коаст в Чикаго и тюремными блоками. В центре высилась огромная скульптура на высоком пьедестале. Она представляла собой мужчину и женщину, стоящих по бокам от гигантской бабочки, но, как и все другие произведения искусства, с которыми я сталкивался в Лилимаре (не считая бедной мёртвой русалки), эта была основательно повреждена. Голова и одно крыло бабочки стёрты в порошок. Второе крыло уцелело, и судя по его форме (все цвета давно выцвели, если скульптура вообще была цветной), я был уверен, что это бабочка-монарх. Мужчина и женщина в былые времена могли быть королём и королевой, но теперь трудно было сказать, потому что от них не осталось ничего выше колен.