— Малин, — прошептал он. — Глубокая Малин. Десять… — Дальше я не разобрал. — …под дворцом.
— Двадцать! — выкрикнул Йо. — И ты никогда больше не увидишь солнце, новичок! Никто из нас, так что привыкай!
Я взял кружку у Хэйми и прошёл по камере, чувствуя себя, как Радар в дни её прежней старости и слабости. Я наполнил кружку, зажал пальцем маленькое отверстие в донышке и снова всё выпил. Подросток, который когда-то смотрел фильмы «Тёрнер-Классик» и делал покупки на «Амазон», оказался в темнице. Её ни с чем не спутаешь. Камеры тянулись по обе стороны промозглого коридора. Между некоторыми камерами из стен торчали газовые фонари, источая тусклый голубовато-жёлтый свет. С высеченного в скале потолка капала вода. В центральном проходе стояли лужи. В камере напротив моей крупный парень, одетый в обрывки кальсон увидел, что я смотрю на него, и запрыгнул на решётку, тряся её и пародируя обезьяну. Его грудь была обнажённой, широкой и волосатой. Лицо широкое, низкий лоб, уродлив, как чёрт… но ни одна из черт его лица не «расплавилась», что я видел у многих по пути в эту очаровательную обитель, а его голос был неискажённым и понятным.
— Добро пожаловать, новичок! — сказал Йо… что, как я позже узнал, было сокращением от Йота. — Добро пожаловать в ад! Когда наступит «Честный»… если наступит… думаю, я вырву твою печень и надену её, как шляпу. В первом раунде ты, во втором тот, кого они пошлют против меня! А пока что, приятного пребывания!
Почти в конце коридора, возле окованной железом деревянной двери, ещё один узник, в этот раз женского пола, закричал: «Тебе нужно было остаться в Цитадели, малыш! — Затем, понизив голос, — И мне тоже. Уж лучше голодать».
Хэйми прошёл в угол камеры, противоположный тому, где стояло ведро с водой, спустил штаны и присел над дырой в полу.
— Живот крутит. Наверное, из-за грибов.
— Сколько прошло — год с тех пор, как ты их ел? — спросил Йо. — Живот крутит, но точно не из-за грибов.
Я закрыл глаза.
Прошло время. Не знаю сколько, но я начал снова чувствовать себя собой. Я ощущал запах грязи, сырости и газа из ламп, которые давали этому месту некое подобие света. Я слышал капание воды и телодвижения узников, которые иногда разговаривали друг с другом или, может быть, сами с собой. Мой сокамерник сидел рядом с ведром с водой, угрюмо уставившись на свои руки.
— Хэйми?
Он поднял глаза.
— Кто такие цельные?
Он фыркнул от смеха, поморщился и схватился за живот.
— Это мы. Ты тугой? С неба что ли свалился?
— Допустим.
— Сядь-ка рядом со мной. — И когда я засомневался, сказал: — Неа, неа, не стоит меня бояться. Я не собираюсь щекотать тебе яйца, если ты об этом подумал. Может быть, к тебе перескочит одна-две блохи, и всё. За последние полгода я даже не смог окочуриться. В могилу меня сведут дряные кишки.
Я сел рядом с ним, и он похлопал меня по колену.
— Вот так. Не хочу, чтобы нас слышали чужие уши. Не то чтобы им есть дело до того, что они услышат — все мы тут рыбы в одном ведре, но я стараюсь принадлежать самому себе — так меня учили. — Он вздохнул. — Беспокойством совсем не поможешь моим бедным кишкам, скажу я тебе. Видеть, как число растёт и растёт? Ужас! Двадцать пять… двадцать шесть… теперь вот тридцать один. Но никогда не доходит до шестидесяти четырёх, Йо прав на счёт этого. Когда-то мы, цельные, были как полный мешок сахара, но теперь мешок опустел, кроме последних нескольких кристаллов.
Он сказал кристаллов? Или что-то другое? Головная боль снова вернулась, мои ноги болели от ходьбы, педалей велосипеда и бега, и я совсем вымотался. Был выжат, как лимон.
Хэйми снова вздохнул и закашлялся. Он держался за живот, пока кашель не прошёл.
— Летучий Убийца и его… — Он произнёс какое-то странное слово, которое мой мозг отказался воспринимать; что-то вроде «прихлебатели». — …продолжают трясти этот мешок. И не успокоятся, пока не вытрясут нас всех, блядь, до одного. Но… шестьдесят четыре? Неа, неа. Это будет последний «Честный», и я буду среди первых. Может быть, самым первым. Видишь ли, мало сил. Болит живот, да и еда не очень-то лезет в меня.
Казалось, он вспомнил, что я тоже тут, его новый сокамерник.
— Но ты… Йо видел, что ты был большим. И мог бы быть быстрым, будь у тебя силы.
Я решил не говорить, что оказался недостаточно быстрым. Пусть думает, как хочет.
— Он не баица тебя, Йота никого не баица — кроме, может быть, Красной Молли и её суки мамаши, — но и он не хочет приложить больше усилий, чем нужно. Как тебя зовут?