— Однако я бы не смог унести трон, ведь так, сэр?
Это заставило его засмеяться. Раздался ужасный звук, похожий на клацанье сухих костей. Он прервался так же резко, как начался.
— Я слышал… возможно, слухи врали… что там есть маленькие золотые крупинки.
— Конечно, в сокровищнице. Но ты никогда не видел её своими глазами?
— Нет.
— Никогда не приходил на игры и не таращился на неё через стекло?
— Нет. — Тут я ступал на опасную почву, потому что у меня было лишь смутное представление о том, что он мог иметь в виду. И о том, была ли это ловушка.
— А как насчёт Тёмного Колодца? Доходили о нём слухи до Уллума?
— В общем… да. — Я вспотел. Если этот допрос продлится достаточно долго, я наступлю на одну из мин. Я в этом не сомневался.
— Но после солнечных часов ты повернул назад. Почему, Чарли?
— Я хотел выбраться до темноты. — Я выпрямился и постарался придать лицу и голосу немного вызова. — И почти сделал это.
Келлин снова улыбнулся. Под его иллюзорной кожей череп ухмыльнулся. Был ли он — и остальные — когда-нибудь человеком? Мне казалось, что был.
— В этом слове слышна боль, ты не согласен? Такая боль в каждом «почти». — Он постучал по накрашенным губам своим отвратительным длинным ногтем. — Ты мне безразличен, Чарли, и я тебе не верю. От слова «совсем». Меня так и подмывает отправить тебя на Ремни, только вот Летучий Убийца этого не одобрит. Ему нужно тридцать два, и с тобой в Малин нам не хватает только одного. Так что отправляйся в Малин.
Он повысил голос до крика, настолько неестественно громкого, что мне захотелось заткнуть уши, и на мгновение над воротником красного бархатного смокинга остался только череп, окутанный голубым пламенем. «ААРОН!»
Дверь открылась и вошёл Аарон.
— Да, мой господин.
— Отведи его обратно, но по пути покажи ему Ремни. Хочу, чтобы Чарли увидел, что его участь в Малин не самая худшая во дворце, где раньше правил король Джан, да будет забыто его имя. И, Чарли?
— Да?
— Я надеюсь тебе понравилась эта прогулка и чай с сахаром. — На этот раз его иллюзорное лицо ухмыльнулось вместе с реальным черепом. — Потому что больше тебе не доставят такого удовольствия. Ты думаешь, что умён, но я вижу тебя насквозь. Ты думаешь, что суров, но ты размякнешь. Уведи его.
Аарон поднял свою гибкую палку, но отошёл в сторону, чтобы я не коснулся его обессиливающей ауры. Когда я подошёл к двери и уже собирался покинуть эту ужасную комнату, Келлин сказал: «О Боже, я чуть не забыл. Вернись, пожалуйста, Чарли».
Я видел достаточно возвращений Коломбо по воскресеньями с отцом, чтобы вспомнить трюк «просто ещё один вопрос», но всё равно ощутил тошнотворный страх.
Я вернулся и встал рядом со стулом, на котором до этого сидел. Келлин открыл маленький ящик в чайном столике и что-то достал оттуда. Это был бумажник… но не мой бумажник. У меня был тёмно-бардовый «Лорд Бакстон», подаренный отцом на мой четырнадцатый день рождения. Этот был чёрный, помятый и потёртый.
— Что в нём? Мне любопытно.
— Я не знаю.
Но как только мой первоначальный шок прошёл, я понял, что знаю. Я вспомнил, как Дора вручила мне кожаные жетоны, а затем жестом попросила снять рюкзак, чтобы не таскать его к Лии. Я открыл рюкзак и сунул бумажник в задний карман, машинально. Не думая о нём. Не глядя. Я смотрел на Радар, обеспокоенный, всё ли с ней будет в порядке, если оставлю её с Дорой, и всё это время вместо своего бумажника таскал с собой бумажник Кристофера Полли.
— Я нашёл его и забрал. Подумал, что это может быть что-то ценное. Сунул в карман и забыл.
Келлин открыл бумажник и вытащил десятидолларовую бумажку — все деньги, что были у Полли.
— Это похоже на деньги, только я никогда не видел таких.
Александр Гамильтон выглядел одним из цельных жителей Эмписа, может быть, даже королевских кровей, но на купюре не было слов, только запутанная тарабарщина, от которой у меня резало глаза. И вместо числа 10 в углах были символы 
.
— Ты знаешь, что это?
Я помотал головой. Слова и числа на купюре, по-видимому, не поддавались переводу ни на английский, ни на эмийский, а попали в какую-то лингвистическую пустошь.
Дальше Келлин вынул просроченное водительское удостоверение Полли. Его имя было читаемо; всё остальное представляло собой массу рун вперемешку со случайными узнаваемыми буквами.
— Кто этот Полли, и что это за рисунок? Никогда таких не видел.
— Я не знаю. — Но кое-что я знал: выбросить свой рюкзак, чтобы бежать быстрее, оказалось фантастически удачной идеей. В нём остался мой собственный бумажник, и мой телефон — уверен, эти вещи заинтересовали бы Келлина — и инструкции, которые я набросал по настоянию Клаудии. Я сомневался, что слова на этом листке превратились бы в руническую белиберду, как на десятидолларовой купюре или водительском удостоверении Полли. Они были написаны на эмписийском.