Могло быть и лучше, но пришлось довольствоваться этим, к тому же сведения пригодились бы только в случае попадания в комнату чиновников. Мы могли бы справиться с гибкими палками, но только если бы как-то вырубили высокое напряжение, окружавшее наших пленителей. Допустим, нам это удалось.
Могли мы убить их, когда они и так уже мертвы?
Я с ужасом ждал завтрака на следующий день, зная, если Перси принесёт сосиски, второй раунд начнётся до того, как я придумаю, что делать с голубыми парнями. Но на завтрак были большие лепёшки, покрытые каким-то ягодным сиропом. Я поймал свою, съел, затем воспользовался кружкой с дыркой на дне, чтобы смыть сироп с рук. Йота смотрел на меня через решётку своей камеры и облизывал пальцы, дожидаясь, пока уйдёт Перси.
Когда тот ушёл, Йота сказал: «У нас ещё один день для тех, кому нужно зализать раны, но если это не случится завтра, то, вероятно, послезавтра. Не позже, чем через три дня».
Он был прав, и они все рассчитывали на меня. С их стороны было абсурдно всё ставить на веру в старшеклассника, но им был нужен чудотворец, и они избрали меня.
В голове я услышал голос тренера Харкнесса: «Упал и отжался двадцать раз, пустое ты место».
Поскольку у меня не было лучшей идеи, и я чувствовал себя пустым местом, этим я и занялся. Руки широко расставлены. Медленно опускаюсь, касаясь подбородком каменного пола, затем медленно поднимаюсь.
— Зачем ты это делаешь? — спросил Стукс, свешиваясь через решётку и глядя на меня.
— Это успокаивает.
После того, как вы преодолеете первоначальную скованность (и предсказуемый протест тела против нагрузки), всегда приходит успокоение. Пока я опускался и поднимался, я вспоминал сон: Лия держит на коленях фиолетовый фен моей матери. Вера, что решение моей проблемы — нашей проблемы — лежит во сне, была без сомнения сказочной логикой, но я попал в сказочное место, так что почему бы нет?
Вот вам маленькое побочное отступление, которое вовсе не побочное — просто потерпите. Я прочитал «Дракулу» летом перед седьмым классом. Тоже по настоянию Дженни Шустер, которая незадолго до этого переехала с семьёй в Айову. Вообще-то я собирался прочитать «Франкенштейна» — взял его в библиотеке, — но она сказала, что это скука смертная, куча дерьмовой графомании в сочетании с кучей дерьмовой философии. «Дракула», сказала она, был в сотню раз лучше; крутейшая вампирская история из написанных.
Я не знаю, была ли она права насчёт этого — трудно воспринимать литературные рассуждения двенадцатилетней девочки слишком серьёзно, даже если она знаток ужасов, — но «Драк» был хорош. Тем не менее, когда все эти кровососы, колья, забитые в сердце, и рты мертвецов, набитые чесноком, практически выветрились у меня из головы, я вспомнил кое-что, сказанное Ван Хельсингом о смехе, который он назвал Королём Смехом. Он сказал, что Король Смех не стучит в дверь, а сразу врывается внутрь. Вы знаете, что это правда, если когда-нибудь видели что-то смешное и не могли удержаться от смеха, не только в тот момент, но и каждый раз, когда вспоминали. Я думаю, с настоящим вдохновением происходит то же самое. Нет никакой связи, на которую вы могли бы указать пальцем и сказать: «О, конечно, я думал об этом, и это привело меня вот к этому». Вдохновение не стучит в дверь.
Я сделал двадцать отжиманий, затем тридцать, и как раз в тот момент, когда собирался закончить, меня осенило. В какой-то момент идеи ещё не было, а в следующий — она появилась, причём полностью. Я встал и подошёл к решётке.
— Я знаю, что нам делать. Не уверен, сработает ли это, но ничего другого не остаётся.
— Говори, — сказал Йота, и я рассказал ему о фене моей матери, что он, конечно, не понял; там, откуда он родом, женщины с длинными волосами сушили их под солнцем. Впрочем, с остальным у него не возникло проблем. Как и у Стукса, который слушал в соседней камере.
— Передайте остальным, — сказал я. — Вы оба.
Стукс приложил ладонь ко лбу и поклонился. От этих поклонов мне всё ещё было не по себе, но если это сплачивало их, я готов был потерпеть, пока снова не стану обычным подростком. Вот только я не думал, что это произойдёт, даже если выживу. Некоторые изменения необратимы.
На следующее утро были сосиски.
Раздавая еду, Перси по обыкновению был молчалив, но в то утро ему было что сказать. Коротко: «Ееы, ееы». Что означало «ешь, ешь».
Остальным он дал по три штуки. Я получил четыре, и не только потому, что был Принцем Глубокой Малин. В каждую из сосисок была воткнута деревянная спичка с серной головкой. Я сунул две в один грязный носок, и две в другой. У меня была мысль, для чего они. Я надеялся, что не ошибался.