В воскресенье я отправился в дом мистера Боудича, чтобы заняться тем, чем собирался накануне: приборкой. Конечно, что-то я не мог исправить: порванные подушки и изрезанные обои могли подождать. Было полно других дел, но мне пришлось заняться ими за два подхода, потому что поначалу я взял с собой Радар, и это было ошибкой.
Она ходила по первому этажу из комнаты в комнату в поисках мистера Боудича. Казалось, вандализм её не расстроил, но она яростно лаяла на диван, время от времени прерываясь, чтобы посмотреть на меня, будто спрашивая, не дурак ли я? Разве я не вижу, что произошло? Кровати её хозяина больше нет.
Я заставил Радар последовать за мной на кухню и велел лежать, но она отказалась, продолжая смотреть в сторону гостиной. Предложенную ей куриную чипсу, её любимое лакомство, она уронила на линолеум. Я решил, что нужно отвести её обратно домой и оставить с отцом, но увидев поводок, она побежала (очень проворно) через гостиную наверх. Я нашёл её в спальне мистера Боудича, свернувшуюся перед шкафом на импровизированной подстилке из одежды, сорванной с вешалок. Казалось, она успокоилась, поэтому я спустился вниз и прибрался настолько хорошо, насколько мог.
Около одиннадцати я услышал, как она цокает когтями по ступенькам лестницы. Её вид ранил моё сердце. Она не хромала, но двигалась медленно с опущенной головой и поджатым хвостом. Она посмотрела на меня с выражением, ясным без слов: где он?
— Пошли, девочка, — сказал я. — Давай я уведу тебя отсюда.
В этот раз она не возражала против поводка.
Днём я сделал всё, что мог на втором этаже. Коротышка в кепке «Уайт Сокс» и вельветовых штанах (думаю, это был он) не устроил погром на третьем этаже, по крайней мере, насколько я мог судить. Похоже, он сосредоточил свои усилия на втором этаже… и на сейфе, как только нашёл его. Ему приходилось следить за временем, так как похороны не могли продлиться долго.
Я собрал свою одежду в небольшую кучу у лестницы, чтобы отнести домой. Затем взялся за спальню мистера Боудича, поправил постель (которая была перевёрнута), заново развесил его одежду (заправив вывернутые карманы), и собрал набивку из подушек. Я был зол на мистера Конечно-у Ха-Ха за то, что казалось почти осквернением усопшего, но вспомнил о некоторых неприглядных вещах, которые вытворял с Берти Бёрдом: собачье дерьмо на ветровых стёклах, петарды в почтовых ящиках, перевёрнутые мусорные баки, ИИСУС ДРОЧИТ — краской на вывеске методистской церкви милосердия. Нас так и не поймали, и всё же я винил себя. Глядя на беспорядок, оставленный мистером Ха-Ха, и ненавидя его, я осознал, что сам не без греха. Когда-то я был таким же плохим, как маленький человек со смешной походкой и манерой говорить. В каком-то смысле даже хуже. По крайней мере, у коротышки был мотив — он искал золото. Мы с Бёрдмэном были просто детьми, которые страдали хернёй.
Вот только мы с Бёрдмэном никого не убивали. Если я был прав, мистер Ха-Ха был убийцей.
Один из книжных шкафов в спальне был опрокинут. Я поднял его и принялся расставлять книги. В самом низу кучи лежал научный том, я видел его на прикроватной тумбочке вместе с романом Брэдбери, который сейчас читал. Я поднял его и посмотрел на обложку: воронка, заполняющаяся звёздами. «Происхождение фантазии и её место в мировой структуре» — можно язык сломать. И «Юнгианские перспективы» в придачу. Я заглянул в содержание посмотреть, есть ли там что-нибудь о Джеке и бобовом стебле. Оказалось, что есть. Я начал читать, но потом просто пробежал текст глазами. Там было полно ненавистного для меня «напыщенного» научного слога, полного заковыристых слов и синтаксических нагромождений. Возможно, я просто был интеллектуальным лентяем, а, может, нет.
Насколько я мог разобрать, автор этой главы говорил, что существовало две версии сказки о бобовом стебле: оригинальная кровавая и «причёсанная», которую дети получали в одобренной матерями серии книг «Литтл Голден Букс» и полнометражном мультфильме. Кровавый вариант разветвлялся (одно из заковыристых слов) на два сказочных направления: мрачное и светлое. Мрачное описывает радости грабежа и убийства (когда Джек рубит бобовый стебель, и великан разбивается насмерть). Светлый имел отношение к тому, что автор назвал «эпистемологией витгенштейновской религиозной веры», и если вы понимаете, что это значит, вы умнее меня.
Я поставил книгу на полку, вышел из комнаты, затем снова вернулся взглянуть на обложку. Внутри было полно скучной прозы, вырвиглазных сложносочинённых предложений, но обложка была немного лиричной, такой же совершенной, как поэма Уильяма Карлоса Уильямса о красной тачке: воронка, заполняющаяся звёздами.