Приблизившись к задней части коттеджа — деревянные стены, соломенная крыша, — я остановился, озадаченный тем, что теперь разглядел. На пересекающихся верёвках позади коттеджа и по обе стороны от него, висела обувь. Деревянная, парусиновая, сандалии, тапки. Одна из верёвок провисла под тяжестью замшевого ботинка с серебряными пряжками. Был ли это сапог-скороход, как в старых сказках? Мне так казалось. Я подошёл ближе и протянул руку, чтобы потрогать его. Он был мягким, как масло, и гладким, как атлас. «Сшит для странствий, — подумал я. — Для Кота в сапогах. А где второй?»
Словно услышав эту мысль, открылась дверь и из неё вышла женщина со вторым сапогом в руке, его пряжки поблескивали в мягком свете этого пасмурного дня. Я знал, что это женщина, потому что на ней было розовое платье и красная обувь, а также потому, что у неё выпирала необъятная грудь, но её кожа была грифельно-серой, а лицо сильно обезображено. Такое ощущение, что его черты нарисовали углём, и какое-то злое божество возило по нему рукой, размазывая и размазывая почти до неузнаваемости. Её глаза были щёлками, как и ноздри. Рот изгибался безгубым полумесяцем. Она что-то говорила мне, но я не мог разобрать. Думаю, её связки были столько же изуродованы как лицо. Но безгубый полумесяц, несомненно изображал убылку, и у меня возникло ощущение — предчувствие, если хотите, — которое говорило, что бояться мне нечего.
— Хизз, хазз! Эззи? Эрн? — Она дотронулась до ботинка, висящего на верёвке.
— Да, отлично, — сказал я. — Вы понимаете меня?
Она кивнула, а потом показала хорошо знакомый мне жест: большой и указательный пальцы, сложенные кружком, что почти во всём мире означало «окей». (За исключением, полагаю, тех редких случаев, когда некоторые дебилы показывают этот знак в значении «власть белых»). Она ещё пару раз произнесла «хизз» и «хазз», затем указала на мои кроссовки.
— Что?
Она сорвала ботинок с верёвки, на которой он удерживался двумя старомодными деревянными прищепками без пружин. Держа оба ботинка в одной руке, она указала другой на мои кроссовки. Потом снова на ботинки.
Возможно, спрашивая, не хочу ли я поменяться.
— Я бы не против, но не думаю, что они моего размера.
Она пожала плечами и снова подвесила ботинки. Другие ботинки — и один единственный зелёный атласный тапок с загнутым носком, какой мог бы носить халиф — начали болтаться на слабом ветерке. Глядя на это почти стёртое лицо, я почувствовал лёгкую тошноту. Я пытался разгадать, как выглядело её лицо изначально. И у меня почти получилось.
Женщина подошла поближе и обнюхала мою рубашку своим сплющенным носом. Затем подняла ладони на уровень плечь и помахала ими в воздухе.
— Я не понимаю.
Она подпрыгнула и издала звук, который, если добавить его к обнюхиванию, прояснял ситуацию.
— Вы имеете в виду Радар?
Она кивнула достаточно энергично, чтобы её редеющие каштановые волосы взметнулись. Она издала звук «гузз-гузз-гузз», который, как мне показалось, был похож на «гав-гав-гав».
— Она у меня дома.
Женщина кивнула и положила одну руку на грудь в районе сердца.
— Если вы говорите, что любите её, то я тоже, — сказал я. — Когда вы видели её в последний раз?
Обувщица посмотрела на небо, вроде как в раздумьях, затем пожала плечами.
— Довн.
— Вы хотели сказать «давно»? Видимо, так и есть, потому что она совсем состарилась. Почти не прыгает. Но мистер Боудич… вы знали его? Если вы знаете Радс, то должны были знать мистера Боудича.
Она кивнула так же энергично, и остатки её рта изогнулись в улыбке. У неё сохранилось всего несколько зубов, но те, которые я увидел, выделялись поразительной белизной на фоне её кожи.
— Ариан.
— Адриан? Адриан Боудич?
Она кивнула так резко, что могла бы вывихнуть себе шею.
— Но вы не знаете, как давно он был здесь?
Она посмотрела на небо, затем помотала головой.
— Радар была тогда маленькой?
— Ши-ноу.
— Щенок?
Ещё один кивок.
Она взяла меня за руку и потащила за угол. (Мне пришлось пригнуться, чтобы верёвка не впилась мне в горло). Там был вскопанный клочок земли, будто она хотела что-то посадить. Также стояла маленькая ветхая тележка, опирающаяся на пару длинных деревянных ручек. Внутри лежали два холщовых мешка, из которых торчало что-то зелёное. Обувщица опустилась на колени и жестом попросила меня сделать то же самое.