Радар свернулась калачиком так близко у плиты, как могла, чтобы не опалить шёрстку. Из одного шкафа Дора достала ещё одну миску и с помощью насоса над кухонной раковиной наполнила её водой. Она поставила миску перед Радар, которая принялась жадно лакать. Но, как я заметил, не поднимаясь на задние лапы. Что не очень хороший знак. Я ограничивал её физические нагрузки, но когда она увидела дом своей старой подруги, ничто не могло её удержать. Будь она на поводке (который лежал в моём рюкзаке), она бы выдернула мне руку.
Дора поставила чайник, подала рагу, затем снова поспешила к плите. Она достала из шкафа кружки — как и миски, они были довольно грубыми — и банку, в которой хранила чай. Я надеялся, обычный чай, а не что-нибудь, от чего я бы прибалдел. Я продолжал думать, что этот мир находится ниже моего мира. Было трудно избавиться от этой мысли, потому что я спустился сюда. И всё же над головой было небо. Я чувствовал себя Чарли в Стране чудес, и если бы выглянул из круглого окна коттеджа и увидел Безумного Шляпника, прыгающего по дороге (возможно, с ухмыляющимся чеширским котом на плече), я бы не удивился. Точнее, не удивился бы ещё больше.
Необычность ситуации не повлияла на мой аппетит; на завтрак я съел не очень-то много. Тем не менее, я подождал, пока Дора принесёт кружки и сядет. Конечно, это была обычная вежливость, но я также думал, что она, возможно, захочет произнести что-то вроде молитвы, местную версию «Боже, благослови пищу нашу». Она этого не сделала, просто взяла ложку и жестом велела накидываться на еду. Как я и сказал, рагу было отменным. Я выудил кусок мяса и показал его ей, приподняв брови.
Полумесяц её рта приподнялся в улыбке. Она подняла два пальца над головой слегка подскочила на месте.
— Кролик?
Она кивнула и издала скрежещущий и булькающий звук. Я понял, что так она пыталась смеяться, и мне стало грустно как всегда при виде незрячего или человека в инвалидном кресле, которому больше не суждено ходить. Большинству таких людей жалость не нужна. Они справляются со своими ограничениями, помогают другим, живут достойной жизнью. Они храбрые. Я всё это понимаю. И всё же мне казалось — может быть, потому, что у меня всё работало, как часы, — в таких недостатках есть что-то подлое, неладное и несправедливое. Я вспомнил девочку, с которой ходил в начальные классы: Джорджина Вумак. У неё на щеке было большое фиолетовое родимое пятно. Джорджина была жизнерадостной, смышлёной и большинство детей относились к ней порядочно. Берти Бёрд менялся с ней завтраком из ланчбокса. Думаю, она добилась всего в жизни, но мне было жаль, что ей каждый день приходилось смотреть в зеркало на эту отметину на её лице. В этом не было её вины, и не было вины Доры в том, что её смех, который должен быть красивым и свободным, звучал как брюзжание.
Она подскочила ещё раз, как бы для пущей убедительности, затем покрутила пальцем в мою сторону: ешь, ешь.
Радар с трудом поднималась, и когда, наконец, подобрала под себя задние лапы, подошла к Доре. Женщина хлопнула себя тыльной стороной серой ладони по лбу, мол, «о чём я только думала». Она достала ещё одну миску и положила в неё немного мяса с подливкой. Затем посмотрела на меня, приподняв редкие брови.
Я кивнул и улыбнулся. «Все едят в Доме Обуви». Дора одарила меня своей изогнутой полумесяцем улыбкой и поставила миску на пол. Радар засуетилась, виляя хвостом.
Во время еды я осмотрел другую половину комнаты. Там стояла аккуратно застеленная кровать, как раз подходящая по размеру маленькой обувщице, но большую часть пространства занимала мастерская. Или, так сказать, реабилитационное отделение для раненых ботинок. У многих из них были разбиты задники или подошвы, которые выглядели, как сломанные челюсти, другие были с дырками в подошвах и передках. Была пара кожаных рабочих ботинок с разрезанными задниками, будто они достались кому-то с большим размером ноги, чем у предыдущего владельца. Кривой шрам на шёлковом сапожке тёмно-фиолетового цвета был зашит тёмно-синей ниткой, вероятно, наиболее подходящей, что нашлась у Доры. Некоторая обувь была грязной, а какая-то — на верстаке — находилась в процессе чистки и полировки чем-то в маленьких горшочках. Интересно, откуда взялась вся эта обувь, но ещё больше меня интересовал предмет, занимавший почётное место в мастерской размером с половину комнаты.