— Почему с вами все в порядке? Кроме того, что вы слепой, конечно, — я сразу пожалел, что не могу взять обратно слова, слетевшие с моих губ. — Извините, это вышло не слишком красиво.
Он улыбнулся.
— Не стоит извиняться. Если бы мне давали выбор между слепотой и серостью, я бы каждый раз выбирал слепоту. Я довольно хорошо к ней приспособился. Благодаря Адриану у меня даже есть выдуманные истории для чтения. Серость — это медленная смерть. Дышать становится все труднее. Лицо зарастает бесполезной плотью. А потом все тело сдавливается, — он поднял одну из своих рук и сжал ее в кулак. — Вот так.
— Это случится и с Дорой?
Он кивнул, но в этом не было необходимости. Это был детский вопрос.
— И сколько у нее времени?
Вуди покачал головой.
— Нельзя сказать. Это происходит медленно и у всех по-разному, но неумолимо. В том-то и весь ужас.
— А если бы она ушла? Пошла туда, куда и все остальные?
— Не думаю, что она пошла бы, и не думаю, что это имеет значение. Как только оно приходит, от него уже не убежать. Как истощающая болезнь. Это она убила Адриана?
Я предположил, что он говорит о раке.
— Нет, у него был сердечный приступ.
— Ясно. Небольшая боль, а потом конец. Куда лучше серости. Что касается твоего вопроса, то давным-давно… Адриан сказал, что так начинаются многие сказки в мире, откуда он родом.
— Да. Точно. И то, что я здесь видел, похоже на те сказки.
— Как и там, откуда ты пришел, я уверен. Сказки повсюду, принц Чарли.
Волки завыли снова. Вуди провел пальцами по своей книге со шрифтом Брайля, потом закрыл ее и положил на маленький столик рядом с креслом. Я задавался вопросом, как он снова найдет место, где остановился. Катриона вернулась, прыгнула к нему на колени и замурлыкала.
— Давным-давно, в земле Эмпис и городе Лилимар, куда ты направляешься, жила королевская семья, существовавшая тысячи лет. Большинство — не все, но большинство — ее членов правили мудро и справедливо. Но когда пришло ужасное время, почти вся эта семья была убита. Растерзана.
— Лия рассказала мне кое-что из этого. Вы знаете, через Фаладу. Она сказала, что ее мать и отец умерли. Они были королем и королевой, верно? Потому что она сказала, что она принцесса. Самая младшая из всех.
Он улыбнулся.
— Да, действительно, самая младшая. Она сказала тебе, что ее сестер убили?
— Да.
— А что с ее братьями?
— Что они тоже все погибли.
Он вздохнул, погладил кошку и посмотрел на огонь. Я уверен, что он чувствовал его жар, и мне было интересно, может ли он хоть немного видеть его — так, как вы можете смотреть на солнце с закрытыми глазами и видеть красное, когда ваша кровь нагревается. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, потом снова закрыл и слегка покачал головой. Волки выли совсем близко, но потом резко замолкли. Внезапность этого снова показалась мне жуткой.
— Это был переворот. Знаешь, что это значит?
— Да.
— Но некоторые из нас выжили. Мы сбежали из города, а Хана не может покинуть его, потому что изгнана из собственной страны, далеко на севере. Нас было восемь, когда мы миновали главные ворота. Было бы девять, но мой племянник Алоизиус…, — Вуди снова покачал головой. — Восемь из нас избежали смерти в городе, и наша кровь защитила нас от серости, но нас настигло другое проклятие. Можешь догадаться, какое?
Я мог.
— Каждый из вас потерял одно из своих чувств?
— Да. Лия может есть, но ей больно это делать, как ты, наверно, знаешь.
Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.
— Она едва чувствует вкус того, что ест, и, как ты видел, может говорить только через Фаладу. Она убеждена, что это обманет его, если он прислушается. Я не знаю. Может быть, она права. А может быть, он все слышит, и это его забавляет
— Когда вы говорите «он»…, — тут меня прервали.
Вуди схватил меня за рубашку и потянул, заставив наклониться. Прижав губы к моему уху, он прошептал слова — я ожидал, что это будет Гогмагог, но он сказал нечто другое. Губитель Летучих.
— Он мог бы подослать к нам своих убийц, но не делает этого. Он позволяет нам жить, тем, кто остался, и наша жизнь — сама по себе наказание. Алоизиус, как я уже сказал, так и не выбрался из города. Эллен, Уорнер и Грета покончили с собой. Думаю, Иоланда все еще жива, но она блуждает где-то в безумии. Как и я, она слепа и кормится большей частью за счет людских подачек. Я кормлю ее, когда она приходит, и терплю ту чушь, что она говорит. Это ведь племянницы, племянники, двоюродные братья, видишь ли — родная кровь. Понимаешь, о чем я говорю?