И кинулись бежать бесенята каждый к своей горе.
А царевич между тем постолы обул, шапку-невидимку нахлобучил и кнут в руки взял. Добрались бесенята каждый до своей верхушки, сидят и ждут, когда он им знак подаст. Как хлопнет царевич трижды кнутом перед каждым бесенком, так они все в камни обратились.
А царевич продолжал путь туда, куда его сердце звало.
Отошел шагов семь, не больше, видит — летит стайка — семь голубок. Выследил он, куда они летят и где сели, и пошел в ту же сторону. И это после того, как он в погоне за ними весь белый свет обошел!
Переходит он как посуху моря глубокие, речки горные пенистые, быстротечные, реки равнинные широкие, идет пустынями знойными, городами многолюдными, и дошел он до высоченной горы. Стоит та гора, вершиной в самые облака ушла. Здесь, он видел, стая голу-, бок опустилась. Стал царевич на ту гору взбираться. Из ущелья в ущелье, со скалы на скалу, через обрывы и пропасти страшные, то по осыпям каменным, то по самому гребню горы, и добрался он до огромной пещеры. Вошел он в ту пещеру и видит: стоит великолепный дворец. Он на земле нигде такого не видывал, даром что весь свет обошел. Должно быть, великие мастера его строили. А в том дворце жила его суженая-ряженая. Как раз она со своими девушками в дворцовом саду гуляла. Как увидел ее царевич, тотчас же узнал. А за красавицей-волшебницей дитя малое бегает-резвится, среди цветов за бабочками гоняется и все волшебницу зовет-окликает, всякую малость ей показывает. Видно, когда она голубкой от него улетела, уже ребеночка ждала, и то дитя их сынок был, хоть она ему об этом ни одним словом не обмолвилась.
От радости царевич сам не свой стал. Себя не помнит! Так бы вот и подбежал, так бы и схватил сынка в объятия да расцеловал бы его. Но сдержал он себя: боялся, как бы их не напугать. Ведь его-то никто видеть не мог, — на нем шапка-невидимка надета была.
Начало вечереть, а он все еще им показаться не решался. Слышит: к столу всех зовут. Пошел и он, сел между сынком своим и волшебницей. Подали на стол. Царевич, как волк, на еду накинулся: он уже и забыл, когда последний раз горячее ел. А волшебница сидит и дивится, как это с блюда все быстро исчезает. Приказала еще подать. И новые яства в минуту исчезли. Сдвинул царевич чуть-чуть шапку-невидимку, чтобы сын его видел, а тот как закричит:
— Мама, вот наш тятя!
— Тяте нашему, милый, нас с тобой не сыскать, покуда он молодецкого подвига не совершит, — отвечает со вздохом волшебница сыну.
Царевич скорее шапку-невидимку нахлобучил и ну опять уплетать так, что за. ушами трещало. Видит волшебница: опять все как есть на столе поедено. Диву далась, приказала новые блюда подать, чтобы на столе всего вдоволь было.
А царевич опять шапку сдвинул, сынку своему показался и рад-радехонек, что его дитя признает.
Опять мальчик об отце заговорил, а волшебница его забранила: ей, вишь, никак не верилось, чтобы царевич такой подвиг совершил, до нее добрался. Знала она, что в такую даль и Жар-птице не долететь.
Надвинул царевич шапку-невидимку по самые глаза, — не видать его, — дитя и замолчало.
Доел он и то, что еще на столе перед ним стояло. Он, вишь, никак досыта наесться не мог. Стала тут волшебница роптать: мол, как это так, для ее девушек еды не осталось?!
А дитя вдруг как закричит:
— Мама! Да это наш тятя!
— Где? Что ты, бредишь?
— Да нет, мама! Не брежу. Вот он! Возле меня сидит. Меня на руки взял!
Взволновалась волшебница. Только тут уж царевич не выдержал, ей показался. Боялся, как бы она с испугу не заболела. Снял он шапку-невидимку да и говорит:
— Вот и я! Ты нашему сыночку не поверила, когда он тебе сказал, что меня видит. А я не знал, что и делать, когда те поганые совиные шкурки увидел. Тогда я так думал, что хорошо делаю: сожгу их и вас освобожу!
— Ну, что было, то прошло, и поминать грешно! — отвечает ему красавица-волшебница. — Забудь все, что было. Лучше расскажи мне, как ты сюда добрался.
И поведал ей все царевич чередом, что ему вытерпеть пришлось. Обнялись они, поцеловались и сынка нежно расцеловали. Пожили они еще там сколько пожили, и стал царевич жену уговаривать к его отцу воротиться.
И вернулись они к царю и царице, отпраздновали пышно свою свадьбу, так пышно, что о ней потом еще долго все говорили.
Как состарился царь, бояре и весь народ посадили на престол меньшого царевича страной править, потому что он был и мудр, и храбр, и ко всем справедлив.
И жили молодой царь с красавицей-царицей долго и счастливо и так хорошо той страной правили, что народ их имя и по сию пору еще поминает.