– Конечно!
– А я могу отличить саркому от рака лёгких.
– И на вкус?
– Нет, на вкус не могу, – Дед Мороз улыбнулся в усы. – Просто люблю дразнить клоунов. У хирургов нет чувства юмора – меня это забавляет.
– У вас оно очень специфичное.
– Особенности профессии.
– Любите её?
– Ещё и как! Самая интересная профессия на свете.
– Много вскрывать приходится?
– Немного, к счастью. Помимо вскрытий другой работы хватает. Анализы, исследования. Увлечение есть, много времени занимает…
Катастрофа разложила по чашкам пакетики с чаем и налила кипяток.
– Пейте, Дедушка.
– Спасибо, деточка. Ты пирожные-то ешь. Не бойся – от этих не поправляются.
– Спасибо, – Катастрофа положила в рот пирожное. – А вкусные безешки какие! Где готовить научились?
– Когда живёшь один, не такому научишься, – отпивая из чашки, Дед Мороз смотрел, как она ест. – Как тебе у нас работается?
– Цирк, а не больница.
– Так и задумано.
– Больные не обижаются?
– Тут есть одно правило: делай, что хочешь, но никогда не потешайся над пациентом.
– Зачем всё это? Развлекаетесь, не сходя с рабочего места? Получаете удовольствие в служебное время?
– Поддерживаем атмосферу праздника. Не для себя – для больных. Если человеку лечить душу, тело выздоравливает быстрее.
– Весело, с шутками и смехом отрезаете человеку ногу. У него от вашей атмосферы новая отрастёт.
– Медицина не всесильна. Если нельзя по-другому – режем. Чудес не бывает – новая нога не вырастет.
– Тот больной, что во второй палате… – Катастрофа отставила чашку, вытерла губы салфеткой.
– Ему не поможешь, – Дед Мороз тоже поставил чашку на стол.
– Наверное, можно как-то облегчить…
– Этому – нельзя.
– Почему?
– Ну, скажем так, у него никого нет: ни медицинской страховки, ни родственников, которые могли бы это решить.
– Не понимаю, как так можно… Выбросили из жизни, как ненужную вещь…
– Кто бы говорил… Припомни, скольких мужчин ты выбросила из твоей жизни.
– Почему вы так решили?
– Женщины с такими глазами всегда кого-то бросают. Человек тебя любит, а ты его, как ненужную вещь…
– Ой, не надо! Только про любовь не надо! Они всегда говорят, что любят – у этой игры такие правила.
– Если ты не веришь, чего ж ты?..
– Знаете, я живой человек. Мне кое-что надо. А любовь, к вашему сведению, – она проходит. И да: все, кого я бросила, это как-то пережили. Никто бомжем не стал.
– В твоих глазах нет жалости. Тебе бросить человека, – что мне вскрыть покойника. Неприятно, но в целом терпимо.
– Чтобы двигаться вперёд, нужна свобода.
– Ты уверена, что двигаешься вперёд, а не ходишь по кругу?
– Нелепая ситуация: я разговариваю о любви со старым горбатым калекой, наряженным Дедом Морозом, который живёт тем, что вскрывает покойников.
– Не старайся меня обидеть – не получится. А разговариваешь ты не со мной, а сама с собой. Я только подаю реплики.
– Лохматый, это ты?
– Разве я лохматый? Моя борода расчёсана.
– – –
Катастрофа уснула, сидя на стуле. Её разбудил тревожный сигнал из второй палаты. Она стремглав бросилась туда.
Монитор пациента пронзительно пищал. Линия дыхания была горизонтальной прямой, кардиограмма состояла из хаотичных скачков.
Больной по-прежнему улыбался.
Вслед за Катастрофой в палату вбежал Белый Клоун. Он на ходу пытался завязать жабо. Одна из тесёмок выскользнула из пальцев, край жабо на мгновение опустился, и Катастрофа увидела тонкий шрам, опоясывающий шею.
Белый склонился над больным, и принялся внимательно его разглядывать.
– Я приготовлю эпинефрин, – сказала Катастрофа.
– Не надо, – сказал Белый.
Он выпрямился и, размахнувшись, отвесил больному оплеуху.
– Не смейте бить пациента! – крикнула Катастрофа, и схватила Белого за руку.
Внезапно писк прекратился. Больной глубоко вздохнул и задышал. Кардиограмма приобрела нормальный вид.
Не глянув на Катастрофу, неуловимым движением Белый высвободил руку и, вновь склонившись над больным, почти касаясь его лица, чётко произнёс:
– Даже не пытайся, сволочь! Понял?
Белый и, так и не глянув на Катастрофу, вышел из палаты.
Она догнала его аж на другом конце коридора у двери на лестничную клетку.
– Что происходит? – спросила она, вновь схватив его за руку.
Он высвободил руку тем же неуловимым движением и, глядя поверх её головы, сказал тоном, каким только что разговаривал с пациентом: