– Стала искать работу, чтоб хорошо платили, чтоб от этих мужиков никак не зависеть. Непросто было. Ничего – нашла. Теперь сама себе хозяйка. Всё у меня есть. Мужики – какой захочу, тот у моих ног. Счастлива? Или опять себя обманываю? Не знаю… Не знаю, есть ли, вообще, что-то настоящее в этой жизни…
– Не знаю, о чём тебя попросить. Так, чтобы по большому счёту… Деньги? Независимость? Тут я и сама могу, ничья помощь мне не нужна. Любви? А она существует? Похоже, настоящая любовь только в книгах. На деле – болтовня одна. Не знаю…
Лопихундрик долго молчал. Потом сказал:
– Хорошо. Я понял. Твоё желание осознано.
– – –
На фанерной табличке, крашеной в белый цвет, синим фломастером было написано: «На газоне кенгуру не выпасать!». Рядом два исполинских кенгуру мирно кушали травку.
– А ну кыш! Пошли вон! Кыш-кыш! Идите отсюда! – раздался голос.
Голос принадлежал пожилой женщине в испачканном белой краской синем рабочем халате, белой косынке и, не смотря на жару, в валенках с калошами. По-утиному переваливаясь, она подбежала к газону и с криками «Кыш!» принялась махать руками на зверей, выше её на целую голову. Те, сев на задние лапы, и, тщательно пережёвывая траву, воззрились на женщину. В их взглядах светилась ирония.
– Да что ж оно такое! – продолжала возмущаться женщина. – Понаводили этих кенгурей, они газон топчут, какают везде, кота моего, Жоржика, вчера напугали чуть не насмерть.
Один из «кенгурей», тот, что с белым пятнышком на носу, чихнул, выплюнув жвачку, нагнулся, опершись передними лапами о землю, и начал старательно объедать траву вокруг запрещающей таблички. Его коллега перевёл взгляд с возмущённой женщины на подошедших Катастрофу и Лопихундрика и, не прекращая жевать, стал внимательно их рассматривать.
– Тётя Маруся, а вы их шваброй, – посоветовал Лопихундрик.
– Ага, шваброй! – воскликнула та. – Петя, сантехник наш, вчера вон на того с белым носом вантузом замахнулся, так тот подскочил и его, того, ноак… нока…
– Нокаутировал, – помог Лопихундрик.
– Ага, ну да, нукутировал. Я уже испугалась – думала, убил, хотела скорую вызвать, чтоб покойника, значит, забрали, а то его дочка, Светка, опять в загуле, некому и хоронить было бы, так нет, очухался, он как выпимши, так его хоть ломом по голове бей, хоть бы что. Так они, кенгуры эти, они ж сильные, заразы, их собаки боятся. Я участковому нашему, Сашке, говорю, мол, сделай что-нибудь, привлеки их, там, или, того, выдвори на место постоянного проживания, так тот только отмахивается. Ишь ты, смотрит, а глазища умные, они кто, кролики какие, а? А то уши у них, как у кролика моего, Жоржика, и скачут быстро…
– Жоржик это кот, – попытался уточнить Лопихундрик.
– У меня все звери Жоржики, у меня и пёс был, так я его Жоржиком звала, ох до котов лютый был, его бы сюда сейчас, – тут она, наконец, сообразила, кто перед ней. – Ой, Лёшка, ты ли? Всё такой же малый, не подрос ни чуть-чуть, всё нестриженный. А кто это с тобой? Чернявая какая и глаза у ней дикие, цыганка, что ли? Твоя или так себе?
– Моя, – ответил Лопихундрик.
– Так себе, – синхронно с ним сказала Катастрофа.
– Ой Лёшка, что я расскажу! Прицепилась ко мне вчера… не, не вчера… да не – таки вчера!.. цыганка. Иду я, значит, по улице, ну там, как перед базаром дорогу переходить… А она за руку меня хватает и говорит: «Дай, красавица, погадаю!». Это я-то красавица! Да… а сама на меня смотрит, и так прямо в глаза…
– Тётя Маруся, нам бы переночевать, – сказал Лопихундрик.
– А? Ага, вы, того, переночуйте. Сейчас постояльцев нет – не сезон. Так вы любые комнаты выбирайте, – согласилась тётя Маруся. Потом, помолчав, спросила: – Слышь, Лёш… а ты Юрку моего не встречал?
– Нет, тётя Маруся, не встречал.
Она уж было собралась проводить гостей в дом, как увидела, что второй кенгуру стал облизывать ту самую табличку.
– Что ж ты делаешь, ирод ты ушастый! Я ж только покрасила! А ну пошёл! Иди! Иди отсюда! – продолжила она кричать к немалому удовольствию противной стороны.
Гостиница, стоявшая на самой обочине дороги, называлась «Двадцать второе отделение». Это было непритязательное двухэтажное крытое шифером кирпичное здание без каких-либо архитектурных излишеств.
Внутреннее убранство гостиницы было столь же скромным: полы застланы морковного цвета ковровыми дорожками, окна занавешены простыми белыми занавесками, в комнатах – типовая полированная мебель сорокалетней давности.