Что отличало «Двадцать второе отделение» от других гостиниц, так это надписи. Они были повсюду: в холле, в коридорах, в комнатах. Множество надписей самого разного содержания. Они были на табличках, развешенных повсюду вместо картин, на предметах обстановки, на висевших там и сям листках бумаги, просто на стенах.
В холле против входной двери во всю ширину помещения был растянут кумачовый транспарант, на котором полуметровыми белыми буквами было написано: «Добро пожаловать!». Под ним в лакированной деревянной рамке висел текст, написанный плакатным пером чёрной тушью на белой бумаге, гласивший: «С 23-00 до 7-00 играть на виолончели строго запрещено!». На стойке администратора, к которой шурупами были прикручены крашеные серебрянкой буквы «Reception», стояла рамка для фотографий, содержавшая рукописное предупреждение: «Дежурной не подмигивать – закрою унитазы на замок».
Из холла внутрь гостиницы вели две двери. К одной гвоздиками была прибита белая пластиковая табличка с синими буквами: «Мужское отделение», на другой двери такая же табличка, но уже с красной надписью: «Женское отделение». Катастрофа, не раздумывая, открыла «женскую» дверь и очутилась на лестничной клетке, ведшей на второй этаж. На стене была нарисована рука с вытянутым указательным пальцем, указывающим на верх лестницы. Под рукой была надпись: «14 ступенек». На верху лестницы была такая же рука, указывающая на её низ. Под ней было написано: «13 ступенек».
В коридор второго этажа выходило шесть дверей. Перед каждой лежал половичок с какими-то словами. Катастрофе понравился тот, на котором очень аккуратно крестиком было вышито: «Вытирай ноги об меня». На двери, у которой он лежал, висела медная чеканка с цифрами «13» и словами: «Будь как дома». Катастрофа решила, что этот номер ей подойдёт.
Обстановка номера была более чем скромной: узкая кровать с пружинным матрацем, платяной шкаф, дверцы которого не желали закрываться; покрытый клеёнкой стол, на котором стояли стеклянный графин с водой и один стакан, стул. Над кроватью в золочёной рамке висела писанная маслом репродукция «Данаи» Рембрандта. Даная была одета в розовую ночную сорочку. На холсте под её ложем старательно было выведено жёлтыми буквами: «Береги честь смолоду». Под картиной на стене кто-то нацарапал: «Просят – давай!».
Туалет был один на весь этаж. Войдя туда, Катастрофа убедилась, что автор табличек слов на ветер не бросает. К ободку и крышке унитаза было приделано по петле, в нижнюю был вдет новенький амбарный замок. На сливном бачке красовались синие буквы, выведенные под трафарет: «Для слива нажать вниз». К нему скотчем был приклеен листок из блокнота, на котором кто-то написал шариковой ручкой: «На унитаз с ногами не залазить!». Стену над умывальником украшала надпись, сделанная тоже под трафарет: «Вымыл руки с мылом – закрой кран». Катастрофа уже приготовилась увидеть на двери что-то вроде: «Уходя, гасите свет». Но нет – там висело зеркало во весь рост. Как раз напротив унитаза.
Странности придорожного приюта не произвели впечатления на Катастрофу. Она так устала, что готова была лечь спать где угодно, хоть и на голой земле. Вернувшись в номер, она сбросила с себя одежду, забралась под одеяло и мгновенно уснула.
– – –
Довольно долго Катастрофа лежала, соображая, где находится. Почему-то это не удавалось – последние события будто стёрлись из памяти. Вокруг была кромешная тьма. Она понимала, что надо встать, найти какой-нибудь огонь и осмотреться. Но что-то внутри подсказывало: с этим можно повременить. Она продолжала лежать, вглядываясь в темноту.
Вдруг она поняла, нет, не поняла – ощутила причину своего пробуждения.
Музыка... Где-то недалеко раздавались нежные звуки виолончели. Им вторило фортепиано, клавиш которого касались чьи-то ласковые пальцы. Музыка была и, в то же время, её не было. Она звучала, или Катастрофе только казалось, что она звучит…
Катастрофа села на кровати. Она почувствовала: на ней что-то надето. Одежда была непривычной. Сверху она сжимала грудь. Снизу было свободно. На ногах – какая-то лёгкая обувь на высоких каблуках. Непривычным было ощущение тяжести в мочках ушей, на шее и груди.
Катастрофа осторожно встала. Её движения сопровождались шуршанием и позвякиванием. Она сделала шаг, прислушалась к ощущениям – в этом странном одеянии ей было удобно.
Музыка заиграла громче, мелодия стала страстной, призывной. В воздухе появилось лёгкое голубоватое свечение и призрачной дорожкой легло Катастрофе под ноги, как бы маня туда, откуда доносились звуки.