Катастрофу охватила сладкая истома. Она поняла: это был Он, тот, для которого она родилась, кому была предназначена с начала времён.
Теперь фея играла только для Катастрофы. Её музыка перестала быть звуками, она превратилась в прикосновения. В Его прикосновения. Катастрофа почувствовала на затылке тёплое дыхание, чуть шевелившее волосы, почувствовала, как горячие губы едва-едва касаются её шеи, плечей. Крепкие нежные руки легли на её талию, лёгким крещендо скользнув по животу, поднялись к грудям, чуть сжали их. Катастрофа, закрыв глаза, в изнеможении запрокинула голову, прислонилась к твёрдой мужественной опоре. Её дыхание слилось с Его дыханием в едином музыкальном аккорде. Она почувствовала, как Его сильные руки кладут её на что-то мягкое. В следующий миг горячие губы сначала легко коснулись, а затем страстно прижались к её губам. Она пылко ответила на поцелуй, впитывая в себя каждую его ноту, каждую паузу, каждый перелив мелодии, наслаждаясь тем, как в её недрах разгорается желание. Когда Он отстранился, чтобы расшнуровать её лиф, она чуть не закричала, испугавшись, что этот поцелуй, эта изысканная ласка больше не повторится. Но в следующий момент её груди вырвались на свободу, попав под шквал Его пламенных поцелуев, и она забыла свой страх, без остатка отдавшись музыке Его ласк, чувствуя, как, охватывая всё её тело, они неуклонно приближаются туда, где всё сильнее разгорается, стремясь Ему навстречу, Её мелодия. Вдруг в момент страстного фортиссимо, приблизившись к сокровенному, Он замер. Она перестала дышать, наслаждаясь сладостью этой паузы, понимая, что прелюдия, в которой Он был исполнителем, а Она лишь слушателем, завершена, что Её мелодия уже разгорелась, и настало время для их такого желанного дуэта. И вот Он начал его. С трудом сдерживаясь, Он повёл свою партию осторожно, медленно в темпе ларго, постепенно проникая в Её глубины. Но почувствовав с какой жадностью Она его охватила, подгоняемый во сто крат усилившейся страстью, Он устремился вперёд, исполняя адажио. Когда Он заполнил собою всю Её до предела, Её тело зазвучало с Ним в унисон, и их партии смешались в ликующем анданте. Прижав Его к себе и замерев, Она попросила ещё паузу, чтобы оттенить красоту финала. Через мгновение неимоверной силы желание в бешеном престо слило их сверкающие мелодии в одну, превратив их теперь уже единое естество в бушующую пламенем музыку, которая вырвалась за пределы их тел и разлилась по Вселенной взрывом Сверхновой, затмившим свет далёких звёзд и галактик.
– – –
– Лёшка, не стоило играть при гостье.
– Стоило, тётя Маруся, стоило.
Катастрофа стояла босиком в холле гостиницы «Двадцать второе отделение», одетая лишь в розовую ночную сорочку. Посреди холла на стуле сидела тётя Маруся, держа между коленями виолончель. На ней был всё тот же синий рабочий халат, испачканный белой краской, и валенки. В её правой руке был смычок, левой она поправляла выбившиеся из-под косынки седые пряди. На Катастрофу она не смотрела. Позади неё за старым пыльным пианино сидел Лопихундрик и рассеянно чесал шею.
– Что это было? – спросила Катастрофа.
Ей не ответили. Она повторила вопрос:
– Что тут произошло? Что это было?
– Это была музыка, – произнёс Лопихундрик.
– Я знаю, что такое музыка, я люблю её. Но это… это было что-то непонятное…
– Мелодичные звуки ещё не музыка, – сказал Лопихундрик. – Музыка это то, что рождается в твоей душе, когда играет настоящий мастер.
– Ой, Лёшка, не надо... – тётя Маруся смущённо отвернулась и принялась укладывать виолончель в футляр.
Катастрофа, молча, переминалась с ноги на ногу. Потом она сказала:
– Тётя Маруся, поиграйте ещё… пожалуйста.
– Нет, нет. Не сегодня, – сказала та и, поднявшись со стула, бережно прислонила футляр с виолончелью к пианино. – Устала я что-то... А ещё столько дел... Надо полы помыть на первом этаже, стирку замочить... Я ж тут одна, никто мне не помогает… Да и Юрка что-то не идёт, надо на дорогу выглянуть… А ты, деточка, спать ложись – ночь на дворе…
– – –
Когда они уходили, тётя Маруся стояла в дверях гостиницы, то ли глядя им вслед, то ли высматривая кого-то на дороге.
Они отошли немного, и Катастрофа спросила:
– Лохматый, почему в этой гостинице кроме нас никто не жил?
– Жильцы здесь редко бывают.
– Какой смысл держать гостиницу?
– Тётя Маруся кое-кого ждёт.
– Почему она тебя Лёшей называет?