— Ватрушка у восточных славян — символ домашнего очага. Попробуй. — Он подставил мне символ домашнего очага к самому носу.
— Творог, на вкус, отвратительный, — я отвернулась, чтобы не чувствовать запах.
Забрала, завернутые в салфетки, ватрушки и выбежала из кухни. Надела в сенях резиновые сапоги. Больше такой глупости, как поход в кроссовках по пересеченной местности, я не повторю. Не прощу Тихону, если с Ритой и Варей что-то случится. Есть хотелось. Надеюсь, дочки из реки не пили.
Воздух наливался вечерней духотой. Стопы в сапогах быстро вспотели. Стало скользко идти. Тропу нашла сразу и пошла по ней, углубившись в рощу берез. Внезапно среди белых стволов открылась гладь ярко-синей воды. Заброшенный остов по левую руку в последнюю очередь напоминал мельницу. Развалины как развалины. Не скажи Тихон, что это мельница, я бы не догадалась.
Вышла к берегу. Среди осоки и рогоза заметила светлые макушки и плечики в белых футболках.
— Рита! Варя! Куда вы забрались? Там в воде полно пиявок.
Я не была уверена, что в реке или рядом водились пиявки, но меня саму в детстве пиявками пугали, и я решила следовать традиции. Девочки целы и невредимы, уже легче, но, похоже, меня не услышали. Продолжили возиться в зарослях травы. Я приблизилась. Чуть не потеряла сапог, ступая по рыхлому песку.
Остановилась в паре шагов от них. Дочери оказались не одни. Рядом с ними сидел рыжеволосый мальчик. Белая майка казалась застиранной до прозрачности, тощие плечи покрыты веснушками. Бледный, вопреки летнему солнцу. На вид ребенку лет десять. Шорты цвета хаки на нем промокли, словно он в них искупался. Надо с ним познакомится: вдруг, дорогу из Чемерицы покажет?
Дети о чем-то шептались. Хихикали и показывали на противоположный берег реки. Кроме плакучих ив, вдоль реки на том берегу, я ничего не разглядела. Бабушка о плакучих ивах говорила «кропили слезами». Что это значит, я не понимала, но в детстве ивы было жалко.
В руках у Риты я увидела самодельную удочку. На воде покачивался поплавок. Варя сидела на корточках, сжимая в пальцах живого дождевого червя. Другие черви копошились в железной банке у ее ног. Поплавок дернулся, девочки ахнули. Рыжий мальчик наклонился вперед. Поплавок успокоился, и все трое потеряли к нему интерес.
Рядом с мальчиком стояло ведро, наполовину заполненное водой. Внутри ожидали своей участи серебристые рыбки.
— Когда вы успели увлечься рыбалкой? — я подошла совсем близко, чтобы дети снова не проигнорировали меня.
— Мам, — встрепенулась Варя и уронила дождевого червя на землю. — Ты за нами пришла?
— Нет, — решила схитрить. — Я принесла вам от папы ватрушки. Только надо руки после червяков помыть.
— Мам, давай останемся тут еще, — Рита посмотрела на меня большими синими глазами. Казалось, скажи я «нет» и она окончательно разочаруется во мне.
— Перекусите, потом посмотрим, — лгала я. — Здесь так спокойно и красиво, — я повертела головой, осматривая местность. Остов мельницы был похож на обглоданный скелет великана. Красоты в нем я не находила.
— Мне здесь тоже нравится, — рыжий мальчик протянул мне руку, как взрослый. — Я Ерофей. А вы?
— Василиса, — я пожала жесткую сухую ладонь нового знакомого.
— Это окунь, а это пескарь! — похвасталась Рита, указывая на ведро, — а это я забыла кто, — она указала на маленькую пятнистую рыбку.
— Это ерш, — Ерофей со знанием дела кивнул, — я удочку сам сделал, — он показал на поплавок и длинную палку в руках Риты.
Я взглянула на несчастных рыб, место которым в реке или в желудке деревенской кошки, а не рядом с моими девочками.
— В них полно глистов, — сказала я.
Ерофей стал рассказывать, как нелегко найти в местных болотах подходящую для удочки палку, а леску он у отца взял. Если тот узнает — заругает.
— Мам, знаешь, как река называется? — радостно тараторила Варя, оставив возню с дождевыми червями.
— Как?
— Перуница, — замахала руками, довольная моим незнанием.
— Тут много перуники растет. В честь нее реку и назвали, — сказал рыжик. — Дальше по течению, до самого села синие заросли. Стрекозы в ней прячутся. А на стрекоз красноперка хорошо клюет.