— Отведешь? — спросила я.
— Ага. А Вы мне, честное слово, такой же прибор как у вас подарите?
— Честно-честно, — обрадовалась я.
— Клюет! — Ерофей схватил удочку и ловко вытащил рыбу из воды. — Карась. — он снял рыбу с крючка и отправил в ведро к остальным. — Сегодня можно закругляться. Завтра еще порыбачим. Приходите.
Ерофей поднялся на ноги и смотал леску.
— Еще светло, — протянула Рита, — давай еще посидим.
Видимо, Ерофея тронули страдания. Он вынул из кармана пластиковый пакет из-под молока и переложил туда несколько рыб. Набрал в пакет речной воды и протянул Рите.
— Держи! Сварите уху. Или расстегаи с пророшкой слепите.
Я ни слова не поняла. Давно таких пакетов для молока не видела — белый с синей надписью «Молоко». Наверное, откопал его там же, где и сандалии. Не понимаю людей, которые складируют дома старье. Мама газеты за последние десять лет ни разу не выкидывала.
— Спасибо, — поблагодарила Рита.
Варя с грустью посмотрела на банку с червями, которую закрыл крышкой Ерофей. Он закинул на плечо самодельную удочку и обратился ко мне.
— Пойдемте! Дорогу покажу.
— Возвращайтесь домой, — велела я дочерям.
Рита, пока шла к тропинке, споткнулась об одну из ватрушек. Перепачкалась в твороге и брезгливо отерла ногу о траву. Я почувствовала себя ужасной матерью. Хоть бы они еще эту рыбу не съели.
Мы с Ерофеем двинулись вдоль реки к лесу. Слышно, как урчало у меня в животе от голода, настолько вокруг было тихо.
— Слушай, — я ускорила шаг, чтобы идти рядом с моим проводником, — ты замечал странную фиксацию на цветах у местных? На перуники этой? Ни тебе одуванчиков, ни рапса. Ромашки и те, только у соседки в огороде растут.
— Откудова мне знать?
Я разочарованно вздохнула.
— Как-то была в этом лесу, — начала я, когда мы шагнули в стылую прохладу под кронами деревьев. Не стала рассказывать, что сомневалась был ли это сон, чтобы не выглядеть странной. — Видела поляну с деревьями без коры и разбитым гигантским пнем в центре. Ты знаешь это место?
Ерофей сжал губы. Я заметила, как исказилось маленькое веснушчатое личико.
— Плохое место. Мне запрещают туда ходить.
Значит, поляна с пнем — правда существует, и мне это не приснилось? Была небольшая вероятность, что это мое воспоминание из детства. Мне нередко снятся сны, в которых появляются давно забытые места и люди.
— Как думаешь, кто построил тре́бище с расколотым пнем в лесу? Жители Чемерицы?
— Я не знаю, что такое тре́бище? — Ерофей, видно, не хотел слушать мои расспросы, и ускорил шаг. Я не отставала.
— Тре́бище, капище, алтарь, святилище. Так мой муж Тихон подобные места называет. Он фольклорист. Увлекается восточнославянским фольклором. Ну, то есть не увлекается, а серьезно интересуется. Кандидатскую пишет. Я от него подобных сказок наслушалась за совместную жизнь. И про поляны, которые служат алтарями и тре́бищами, и про то, что колдуны, на тех полянах, ходят посолонь. Творя доброе колдовство, подражают движению солнца. А злые колдуны — противосолонь, то есть против движения солнца.
Неожиданно Ерофей дернулся, будто наступил на что-то острое:
— Здесь о таком молчат.
— О кандидатских диссертациях молчат? — прикинулась, что не понимаю, о чем говорит мой проводник.
— Об алтарях, капищах, тре́бищах молчат. О том, как ходят колдуны по ходу солнца или против него нельзя вслух оговорить.
Я нервно хихикнула. Ерофей показался совсем затравленным.
Солнце садилось. По краснеющему небу бежали розовые облака. Лес постепенно густел. Тропа различалась все хуже.
— Это за пределом, — заговорил он после паузы.
— Как это? — не поняла я.
— Не знаю. Просто рыбачу в Чемерице, и на велосипеде катаюсь с горки. Вот и все. Понимаете?
— Не уверена, — призналась я.
Ерофей шел, глядя перед собой, головой не вертел, шагал проворно, словно не замечал ни корней деревьев, ни кочек. Мне становилось трудно поспевать за ним.
— Не знаю, как объяснить, — вздохнул мальчик. — Мы с вами по разные стороны. Вы видели плохое место, а я только слышал о нем. Вы там, я здесь.