— Ты можешь по-человечески объяснить? Одни загадки и недомолвки. Я не идиотка и способна разобраться, если мне объяснить нормально.
— Я устал, — голос Ерофея сделался равнодушным и тихим.
— Я тоже, но ты обещал меня вывести из леса. Если хочешь, можем идти молча.
Какое-то время мы шли, не говоря ни слова. Я все отчетливей улавливала в воздухе запах болотной сырости.
— Ерофей, ты правильно меня ведешь? — насторожилась я.
— Да. Выход там, — сказал он, никуда не указывая.
Просвета среди стволов не было. Только сейчас обратила внимание, что солнца больше не видно. Вокруг сгущались сумерки. Вдалеке стали заметные желто-красные огоньки, похожие на пламя свечей — вспыхивали и тут же гасли. Гнилостную вонь становилось все сложнее игнорировать.
Моя нога внезапно провалилась между кочек, и сапог с плеском зачерпнул воду.
— Ты меня в болото привел, — взвизгнула я и схватил своего проводника за руку.
Плечо оказалось холодным, будто Ерофей долго купался в реке, вылез, и не успел согреться. Он обернулся, и я с трудом узнал его, так изменилось лицо. Это не было игрой теней. Скулы Ерофея заострились, россыпь веснушек исчезла, а глаза завалились в глазницы. Выражение лица стало отрешенным, а взгляд — безжизненным.
Я одернула руку. Так испугалась, что онемела.
— Я иду домой, — сказал Ерофей.
— Домой? — выдохнула я. — Ты меня из леса обещал вывести, а завел в лесное болото.
— Дом, — прошептал мальчик и добавил громче, — я не знаю, где ваш дом, и вы тоже не знаете. Проводник не нужен.
Ерофей пошел дальше, перешагивая с кочки на кочку. Удочки в его руке больше не было, как и ведра с рыбой. Футболка и шорты прилипли к телу, точно промокшие.
— Куда мне идти? — сухих кочек вокруг не осталось, а мой проводник не собирался останавливаться, и шагнул прямиком в трясину. — Куда ты? Стой? Утонешь.
Я вытянула руку и схватила Ерофее за руку, чтобы удержать. Ощущение, что лягушку в руках держу. Пальцы соскользнули с его мокрой кожи, набухшей от сырости. Он снова оглянулся. Я чуть не упала. Чудом удержалась, ухватившись за тонкий березовый ствол.
Кожа на лице Ерофея стала грязно-зеленой. Я задержала дыхания в ужасе — на меня смотрели мертвые помутневшие глаза. Губы чернели и едва шевелились.
— Иди домой, Василиса, — заплетающимся языком сказал Ерофей.
Он мотнул отяжелевшей головой и пошел дальше.
— Мой дом в городе, — я заикалась и не знала, зачем все еще говорила с ним.
Ерофей забрел по пояс в болото и неуклюже медленно повернулся ко мне. На его груди оголились ребра, на лбу вместо кожи — белел череп, а нижняя губа сползла, оголив зубы. Он разлагался с каждым шагом. Пятился, пытался говорить, но я едва различала слова.
— Она не пускает тебя, — промямлил Ерофей, — Макошь держит, — протяжно взвыл, словно имя причиняло физическую боль.
Трясина засасывала его. Не забуду «взгляда» пустых глазниц с копошащимися внутри опарышами.
— Иди куда угодно, — Ерофей по плечи погрузился в болотную жижу, — далеко не уйти.
Завороженно наблюдала, как голова моего проводника уходила под воду. Сначала вода залила ввалившийся нос и глазницы, и наконец, трясина поглотила рыжую макушку. Жижа сомкнулась над мертвецом.
Зыбь поглотила его у меня на глазах. Я кричала ему, умоляла не оставлять здесь одну. Не знаю, сколько просидела на кочке, глядя на то место, куда погрузился Ерофей. Мозг отказывался верить. Как будто сейчас снова загорится солнце над головой, и Ерофей появится цел и невредим с удочкой и ведром, полным рыбы. А я проснусь. Такое уже случалось. Ущипнула себя. Больно.
Медленно встала и побрела прочь оступаясь. Несколько раз падала, но поднималась и брела меж стволов, не испытывая ничего, кроме отупения.
Как добралась до Чемерицы, не помню. Я глотала вечерний воздух, упершись руками в колени. Помню, что сперва услышала голос Тихона, и только потом увидела его. Он обнял меня и повел по заросшей тропе в деревню. Стволы расступались перед ним, и я, наконец, увидела знакомую улицу с деревянными домами по обе стороны. Во многих окнах горел желтый неровный свет. Мне он казался мерцанием красных огней на болоте. Я валилась с ног от усталости.