Близнецы переглянулись. Рита и Варя заговорщицки зашептались.
— Мы отпустили рыбок в реку, — Рита заговорила первой. Она во всем у нас первая.
— Они живые. Жалко их, — присоединилась Варя.
Девочки смотрели виновато, словно ждали, что я буду их ругать.
— Не говори Ерофею, мам. Он обидится. Нам просто нравится с ним гулять. А рыбки — не нравятся. Они пахнут плохо.
Я снова потеряла нить разговора. Настольная керосиновая лампа, тусклая по обычным меркам, казалась возмутительно яркой.
Я тяжело опустилась на табурет.
— Мам! — окликнула Рита. — Ерофей показал тебе дорогу?
— Нет, — я говорила правду. — Мы заблудились.
— Жалко, — сказала то ли Рита, то ли Варя. Нормально ли это, если я не всегда различаю своих детей? Иногда кажется, что в глазах двоится. Какая мать не различит своих детей?
Рита вернулась к разглядыванию фотоальбома, Варя, помедлив, присоединилась к ней. Ко мне, вместо дочкиных глаз, обращены две светловолосые макушки. Веки стали такими тяжелыми. Я положила голову на стол и прикрыла глаза. Почти не слышала, о чем трещали девочки, шурша альбомными листами.
— Это мама, — сказала Рита. — Я первая нашла.
Она у нас во всем первая.
— А это мы. Это я.
— Нет, я.
— У меня волосы длиннее, чем у тебя, значит — это я.
— Мам, посмотри, что мы в альбоме нашли… — Рита не дала договорить.
— Ты врунья. Смотри, у меня такой сарафан был, а у тебя не было.
Девочки начали пререкаться. Спорили все громче и громче. Я цеплялась за их голоса, чтобы не провалится в сон, но суть разговора ускользала.
— Девочки, — постаралась придать голосу убедительности, но головы не подняла, — прошу вас никаких больше походов на рыбалку с Ерофеем.
— Почему? Он хороший, — возмутилась Рита.
А еще он давно мертв, добавила я про себя. Снова почувствовала озноб.
— Я запрещаю играть с Ерофеем, и тем более ходить с ним куда-то, — стоило отложить разговор до утра.
— Мама, — всхлипнула Варя. — За что? Ты меня не любишь и Риту не любишь.
— Люблю.
Я так и сидела, положив голову на стол. Пожалела, что затеяла разговор об Ерофее. То Рита, то Варя пускались в уговоры. Под закрытыми веками мельтешили болотные огни. Красные, желтые вспышки, словно от вспыхнувших спичек. И запах похожий то ли сера, то ли селитра.
— Вы опять расшумелись? — Тихон появился на веранде так внезапно, что я подскочила на месте. — Сороки, спать ложитесь.
Рита, пропустив мимо ушей слова отца, стала жаловаться Тихону, что я запрещаю им играть с Ерофеем.
— Кто это? — поинтересовался Тихон, подсаживаясь ко мне.
— Мальчик из соседнего села.
Тихон спросил, что не так с мальчиком из соседнего села. От Тихона пахло потом и луком. Я сделала вид, что потягиваюсь и отодвинулась от него.
— Думаю, он из неблагополучной семьи.
Правду о Ерофее говорить не хотела, все равно не поверит.
— Пригласим его к нам. Посмотрим что и как. Ты тоже росла в неблагополучной семье, а человеком нормальным стала. Пойдем ужинать, а вы кумушки, — обратился он к девочкам, — надевайте ночнушки и в кровать. — Он остановился на пороге и обернулся к дочерям, — и слушайтесь маму. Пока я с Ерофеем не познакомлюсь — никаких совместных игр.
Поднялась и прошла на кухню вслед за Тихоном. Давно он не поддерживал меня в вопросах воспитания. Я хотела сказать спасибо, но замялась. Боялась, что буду звучать глупо. Сели за стол. От одного вида картошки стало плохо. Сказала, что съем только пирог. Тихон поставил передо мной тарелку.
Я разлюбила пюре и все, что содержит картофель, после того, как однажды проснулась с полным ртом сырого картофеля. Таких эпизодов было несколько. Происходили они до того, как я стала закрывать кухню на замок. В детстве обожала все блюда из картофеля: от простой в мундире, до литовского ведарая. Видимо, моя ночная гостья воспринимала потребление клубней, как рутину. Надо отдать ей, то есть мне, должное, прежде чем набить картошкой рот, она, то есть я, отмыла корнеплоды от присохшей земли.