Ягморт не касался меня, но от его воя выворачивало нутро. Весь звук, что он с собой принес, заполнил бабушкину веранду. Стекла жалобно дребезжали. Под натиском звука закладывало уши. Я закрыла их ладонями.
Ягморт стоял так близко. От отвращения трудно отвести глаза. Среди ветвей торчали мертвые серые птицы в гнезде, на ветвях повисли желтки расколотых яиц. Рогатый череп оленя, видимо, случайно оказался на той части существа, которое я приняла за голову. Сидел криво. Рог обломан. По стволу, тому, что можно назвать телом, ползали насекомые. На груди Ягморта разглядела осколки бутылки и смятую пачку из-под сигарет.
Минуты в одной комнате с Оленерогим превращались в часы. Знала, что не должна двигаться. Боялась закрыть глаза, но вой гипнотизировал, выбрасывал за край бытия. Зубы перестали мучительно болеть и тихо ныли.
Я чувствовала, как бродит в воздухе смрад. Отвратительный запах напомнил, как в детстве я нашла шесть мертвых лягушек в бане, залитых чем-то черным и липким. Они пахли смертью. Бабушка отругала меня за то, что я их обнаружила. А как не обнаружить, если вся баня провоняла?
Старалась дышать через рот. Ягморт тянул ко мне свои пальцы-ветки, и на миг я была готова коснуться их. Я сжалась в комок, обхватила себя руками за плечи и вместо молитвы, слов которой я все равно не знала, успокаивала себя бабушкиной колыбельной.
Не знаю, сколько прошло времени. Со стороны наблюдала за собой, лежащей в позе эмбриона на кровати, и Оленерогим, стоявшем в полуметре от меня. Рог зацепились за карниз и череп повело в бок. Ягморт так увеличился, что занимал собой всю веранду. Я будто находилась в оранжерее, где ленивый садовник позабыл про дикий виноград, и тот разросся, погребая под собой, стены, пол и потолок. Ягморт мой палач или сторож?
Как дотянула до рассвета, не помню. Вернулась в сознание, когда кто-то отчетливо повторял мое имя и толкал в бок.
— Мам, хватит спать! Хватит спать! — повторяла Рита над ухом. — Мам, вставай!
Я подняла от подушки тяжелую голову и уставилась на дочь. Ждала, пока перестанет двоиться в глазах. В окно бил утренний свет. На веранде, кроме меня и Риты, никого не было. Кроме меня, Риты и полнейшего бардака. Словно стая диких лис или кабанов забралась на веранду и перевернула все вверх дном.
— Мама не пропала! — вбежала в комнату Варя. Дочка споткнулась об одеяло, но устояла. Перепрыгнула разбитый плафон и забралась на кровать. — Тетя Ульяна пошутила. Ты жива. Мам, мы видели огоньки, слушали песни и плели ниточки.
Я шарахнулась от напористой Вари. Взяла себя в руки и обняла дочь. Во рту все еще сохранялся металлический привкус.
— Куда бы наша мама делась? — Тихон вошел следом. Он так и оставался в широкой рубахе и штанах, во что его обрядили ночью сектанты. — Почему ты спала на детской кровати?
Я села. Все мышцы скрутило, как во время простуды. Губы изъедены в кровь. Кусала их, не давая себе заснуть. Не помогло. В голове ни одной мысли. Не верила, что жива. Дети и Тихон выглядели такими беспечными и гладкими, словно из рекламы хлопьев для завтрака.
От меня воняло, волосы спутались, под ногтями засохшая грязь. Пошевелившись, поняла, что ночью обмочилась. Джинсы мокрые и матрас с простынею тоже. Нельзя допустить, чтобы Тихон или дочери это увидели. А если, они уже заметили, и великодушно сделали вид, что все в порядке?
Неожиданно для себя, я закрыла лицо руками и разрыдалась, как ребенок. Родные принялись утешать. Тихон крепко обнял и поцеловала меня в покрытый испариной лоб. Рита и Варя что-то ласково шептали. Почувствовав теплый сдобный запах от белокурых волос Риты, я поняла, что жива. Я в привычной безопасной реальности. Горячо и благодарно обняла Тихона и девочек.
— Надо уходить из деревни, сегодня же, — не хотела, чтобы Тихон размыкал объятья. Говорила ему в плечо, не сдерживая плач. — Еще одна ночь здесь, я наложу на себя руки.
— Что произошло ночью? — спросил отстраняясь Тихон. Я погладила Риту и Варю по волосам. При них говорить не хотела. Тихон понял это и, отправил дочерей завтракать на кухню.