Я знала, к кому бежать. Только очень не хотела. Старуха Устина седая и низкорослая была в Чемерице кем-то вроде старосты. Я всего раз или два видела ее, когда приезжала к бабушке. Тихон уверял, что старушке лет сто. Я не верила.
После нашего приезда в Чемерицу, Устина меня сразу невзлюбила. Сказала, что машина у меня слишком громкая, и портит воздух. А соседство с гнилым болотом, им воздух не портит? Вслух я этого не сказала. Моя старая машинка и правда издавала много звуков и газов. Другой-то у меня не было, а иных способов добраться до деревни, кроме как на автомобиле и не существовало. Электричку давно отменили. Ни одна заасфальтированная дорога не вела в Чемерицу. Устина пообещала, что накажет за неуважение.
При других обстоятельствах, я бы ни за что не пошла к вредной старухе, но отчаяние толкало в спину. Открыли мне, на удивление, скоро. Я показала хозяйке дома записку от Тихона. Устина строго посмотрела на меня снизу вверх и шагнула обратно в дом. Я вошла следом, не дав захлопнуть дверь, и на пороге застыла — в большой, плохо освещенной комнате, собралась целая толпа.
Устина сказала, что ходить в лес сегодня нельзя. Сказала, что этой ночью в деревню придет Ягморт, и на этот раз за мной. Велела остаться с ними. Я не поверила, и обозвав её про себя сумасшедшей, решила, что пойду в лес одна. Не успела выйти за порог, как двое местных накинулись на меня. Я взвизгнула и попыталась выкрутиться из их рук. Силы были не на моей стороне.
Меня усадили на лавку. Закрыли окна. Заперли двери и задули свечи. Крупный бородатый мужчина остался рядом со мной, второй придвинул тяжелый шкаф к двери. Мне велели молчать, чтобы не окликнуть Ягморта. Две женщины стали рисовать на стеклах, я не успела разглядеть что. Вдруг Устина возникла передо мной и подсунула под нос серый холщовый мешок. От такой внезапности я не успела задержать дыхание, вдохнула. Глаза защипало, невыносимо захотелось чихнуть, так раздирало изнутри нос и горло. Сделала глубокий вдох, но сил на чихание не нашлось. Вместо этого я почувствовала, как отяжелели веки, а тело, словно надулось гелием. Я завалилась на лавку, как парализованная.
Оставалось лишь проклинать свою нерасторопность, и помешанных на чертовщине фанатиков, населявших деревню. С улицы донеслись странные, ни на что не похожие, завывания. Такие звуки невозможно издавать живым горлом. Это был свист, но не резкий и оглушающий, а плавный, впивающийся в сознание, словно выворачивающий душу наизнанку. Я дрожала, но не от холода. В доме Устины становилось невыносимо жарко. Голова кружилась, и перед глазами все расплывалось. Хотелось одного — залепить уши воском и не слышать воя. Жители деревни собрались в дальнем углу комнаты и застыли.
Очнулась утром в бабушкином доме, на нашем с Тихоном диване. Я только потом узнала, что порошком в пудренице был высушенный корень чемерицы. От него все тело ломило. Я бродила по дому, пытаясь вернуть память. Вспомнила, когда нашла в кармане записку: «Ушли за черникой. Скоро вернемся». Записка написана вчера. Тихон, Рита и Варя так и не вернулись.
Я бежала по узкой тропе. Деревья с витыми стволами, закрученными спиралью против хода солнца, попадались все чаще: то ли осины, то ли ильмы. И все искривлённые. Плохой признак. Мы с бабушкой искали такие деревья и раскладывали вокруг них испеченный хлеб. Вдоль тропы, по которой я пробиралась, таких деревьев росло много. И никакого свежего хлеба рядом. Повернуть нельзя. Позади деревня. Оставалось — идти вперед.
Среди стволов показался просвет. Несколько шагов, и я вышла на поляну. Деревья, окружавшие ее, стояли полностью очищенными от коры. На стволах чернели выжженные символы. Они плотно усеивали стволы и уходили вверх до самых крон. Посреди поляны лежал перевернутый пень. Такой большой, что трудно представить, сколько столетий было дереву, от которого он остался. Толстые переплетающиеся корни торчали вверх, образуя венец.
Корни, расходящиеся от пня широко в стороны сплетались в коконы. Если бы не размеры, легко вмещавшие взрослого человека, я бы решила, что вижу птичьи гнезда. Как будто исполинские ласточки строили.
Среди переплетения корней заметила балетку в горошек. Балетка Риты! или Вари! Они часто менялись обувью. С колотящимся сердцем, я подошла и заглянула в кокон. Попыталась разорвать тугое переплетение сучков. Как живые, они опутали дочь. Ничего не получилось. Голыми руками не справлюсь.