Варя на полу игрался с глиняными осколками, складывая их один на другой. Тихон переливал воду из ведра в рукомойник. Пахло кислым тестом. Кажется, он опять что-то собирался печь.
— Ты ходила к Ульяне? — Тихон улыбнулся, увидев меня. Я кивнула, разглядывая Варю. Я умела заплетать косы? Ее две косички искусные и аккуратные, не моих рук дело. Неужели Тихон разрешил одной из местных женщин заплести косы нашей дочери? Это не правильно. — Ты попросила у нее травяной сбор? — Я хмыкнула, и Тихон истолковал это как «нет», — после обеда сам к ней загляну. Испеку твой любимый хлеб.
Не уверена, что «любимый» подходящее слово. Но голод ощущался так сильно, а живот урчал так громко, что я была готова признаться в любви даже картошке.
Стоило бы помыться. Ночной инцидент не прошел бесследно. Правда, от одной мысли о бане становилось тошно. Низкий бревенчатый потолок. Всего одно маленькое окно в стене. Между бревнами торчит какой-то мох или пакля. Слишком много темных углов. Еще дурацкая история Тихона про злого Банника. Когда в детстве гостила у бабушки, в день мытья всегда притворялась, что болит живот, чтобы только не тащили меня в эту клетку из бревен.
Надеясь, что дочери не учуют от меня запах мочи, я села на край дивана.
— Варя, что ты складываешь?
— Поминальную вежицу, — ответила она, не отрываясь от дела.
— Да не вежицу, а вежу, — строго поправила сестру Рита.
Я не расслышала и еще дважды переспросила, пока Варя не произнесла по слогам.
— По-ми-наль-на-я ве-жа, — играючи проговорила дочка.
Слышать такое выражение, да еще и от ребенка мне не приходилось. Правду говорят, что детские мозги как губка. Наслушались местных разговоров и теперь повторяет.
— Никогда про такую не слышала.
— Мам, Вежа — это башенка. Она нужна, чтобы прощаться, когда уходишь. Так баба Устина сказала. Кто уходит, оставляет глиняный кусочек. Пишет свое имя и кладет к остальным. Ульяна обещала показать.
— Это какой-то местный обряд? — спросила я у Тихона. — Под «уходом» имеется в виду «смерть»? — Тихон бестолково улыбался и отмерял муку для хлеба.
— Я не знаю, — простодушно отозвалась Варя, решив, видимо, что я ждала ответа от нее. — У них же телефонов нет. Наверное, это способ сказать всем «пока».
Наружу рвалось требование запретить детям ходить в лес с местными, слушать их, общаться с ними. Я прикусила губу, чтобы смолчать. Скажу Ульяне, чтобы не вздумала моих детей, без моего ведома куда-то водить.
Рита выводила на листе бумаги химическим карандашом гнездо, а внутри нарисовала человека. Выходило слишком мрачно. Сразу вспомнила те немногочисленные фильмы ужасов, которые доводилось видеть, где дети рисовали жуткие картинки, а потом кто-нибудь неизбежно умирал. Нарастало ощущение дезориентации. Двигался то ли диван, подо мной, то ли вся комната.
— Ритуля, это что? — я погладила дочь по голове и указала пальцем на гнездо или был кокон.
— Не знаю, — ответила она. — Видела где-то.
— А внутри кто? — осторожно спросила я.
— Таракан! — встряла Варя и засмеялась. — Только усов не хватает. А это клубок ниток, в которые он заполз!
— Ну, все. Хватит! — не выдержала я. — Будем рисовать солнышко и облачка. — Я достала из коробки желтый и голубой карандаш, и протянула Рите. — Еще птичку нарисуй, ты же умеешь, — предложила я, вырывая рисунок кокона для таракана из альбома. Брошу в печь с глаз долой. — Где ты этот химический карандаш взяла? Он же вредный. У тебя хорошие карандаши есть, ими и рисуй.
Я встала с кровати и подошла к печи, благо огонь разгорелся достаточно. Бросила рисунок в пламя. Огонь тут же поглотил его, бумага сморщилась и почернела.
— Василиса, сходи за топинамбуром, — попросил Тихон, усаживаясь на стул. Он начал чистить морковь, и заботливо складывал кожуру в ведро. Выглядел супруг неуместно благоговейно. — Он такой вкусный, ты язык проглотишь.
— Не хотелось бы, — пробубнила я.
Уже в сенях, надев резиновые сапоги, поняла, что не представляю, как выглядит топинамбур. Тихон снисходительно рассмеялся и предложил Варе показать нерадивой матери, где в деревне поле с топинамбуром.