Подошли к дому, поднялась в сени. Из комнаты послышались чужие голоса. Я насторожилась. Поставила на половицы корзину и вошла в большую комнату. Увидела перед собой спину низкорослой женщины в длинном коричневом платье и с поясом, расшитым красными узорами. Рядом с гостьей возвышались два бородатых великана. Не иначе — телохранители. От кого только ее охранять в деревне-то?
Оба одеты в истертые рубахи, пожелтевшие от времени. Широкие штаны под рубахой тоже знали лучшие времена. Только лаптей не хватало. Тогда я бы точно решила, что оказалась на исторической реконструкции. Худощавый пришел босым, второй — коренастый — в резиновых сапогах. У всех троих на шее по целой охапке глиняных оберегов на шнурках. Я приблизилась к гостям и в нос ударил запах укропа и кислой капустой.
Тихон оживленно жестикулировал, беседуя с гостями посреди комнаты.
Он заметил меня первым и переменился в лице:
— Почему ты не сказала, что на полу под кроватью какие-то знаки? — он звучал как мальчишка, которого лишили сладкого.
Устина медленно и величаво обернулась. В руке сжимала деревянную трость для опоры.
— Показывай! — велела Устина. Я не сразу заметила, что все это время гостья разглядывала сидящих на диване Риту и Варю.
Когда Устина вошла на веранду, я взглянула на комнату ее глазами. Беспорядок после Оленерогого остался нетронутым. Тихон только осколки плафона от люстры собрал. Комод стоял криво у стены, на полу разбросаны фотографии, выпавшие из альбома. Детские игрушки и одежда, лежавшие на комоде, тоже оказались сброшенными. Пол и потолок исцарапан. Там, где рог оленя зацепился за карниз, занавеска оборвана.
Я извинилась за беспорядок, а в ответ Устина, лишь безразлично глянула на меня.
Чтобы полностью открыть рисунок на полу, пришлось приподнять кровать и поставить на бок к стене. Каркас оказался легким. Устина, опираясь на трость, наклонилась и поскребла серым ногтем символы. Обереги из дерева, бусин и мелких костей на ее шее неприятно клацнули.
— Вы знаете, что это? — спросила я, глядя Устине через плечо.
— Вот ведьма, — скрежетнула остатками зубов Устина. — Это защита от Ягморта. Так и знала. Твоя бабка не приходила в мой дом в солнцеворот. У себя оставалася.
— Я видела этого Ягморта. Он пробыл со мной всю ночь. Думала от страха умру. Не верила, что люди от страха умирают, но это трудно описать.
Я тараторила и надеялась, что Устина прервет меня.
— Не Ягморта тебе надо бояться, ох, не Ягморта.
— Макошь? — я как будто играла в «Угадай слово» и хотела выглядеть знающей намного больше, чем на самом деле.
Устина положила ладонь на один из знаков и прикрыла морщинистые веки. Через несколько долгих секунд открыла глаза и тяжело выпрямилась. Колени громко хрустнули. Устина кивнула то ли мне, то ли своим мыслям.
— Вырвать бы тебе язык за то, что произносишь Ее имя без страха и почтения.
Я открыла рот, чтобы осадить наглую старуху, но та смотрела на меня таким злым взглядом, что я бессильно выдохнула. Глаза Устины выглядели удивительно черными. Не ожидаешь настолько глубокий цвет радужки у древней старухи. Ресницы и брови седые, а вот глаза, вместо выцветших, наполнены чернотой, как банка чернил.
— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, — Устина указала иссохшим пальцем на пол. — Это тебе против Макошь не поможет. Твое время принадлежит Хозяйке земель без остатка, и с этим ничего не поделать.
— Почему она охотится на нас? — спросила я.
Устина тяжело опустилась на табурет и обмякла бесформенной кучей.
— У вас есть вода, жажду унять?
Я налила ей в глиняную кружку воды из графина.
—Воду на ночь закрывали? — строго спросила Устина. Кружку к губам поднесла, но пить не спешила.
Я растерялась. Тихон ставил графин с водой в детской комнате, чтобы девочки могли попить. А вот закрыт графин чем-то или нет, об этом я не подумала.
— Лакал воду бес, значит, — с досадой сказала Устина. Облизнула сухие губы, и не сделав глоток, поставила кружку на стол. — Ох и разберет это место кого угодно. Зря ты явилась.
Я так и стояла на краю выжженного узора, глядела то на Устину, то на ажурные письмена на полу.