Тихон был хорошим рассказчиком. Умел так складно выдавать свои истории, что девочкам они заменяли сказки, да и мне тоже. Пока хозяйничал на кухне, перемещаясь между столом и печкой, от рукомойника снова к печи, потом к серванту и к столу, рассказывал о важности печи в каждой восточнославянской избе. Оказалось, облепленная глиняными осколками печь являлась не прихотью, а необходимостью. Глиняные горшки разбивали специально и лепили осколки к еще сырой печи. Это служило защитой от злых духов.
Трудно жилось бабушке, наверное. Пока мы в городе думаем, как не пропустить выплату по ипотеке, и найти в местном магазине творог по акции, в деревне лепят черепки на печь от невзгод. Если бы это помогало, я бы в квартире все стены черепками облепила.
Тихон подал куски ароматного свежего хлеба на деревянной доске. Сам испек. С гордостью объявил, что использовал старый метод закваски. Детальный пересказ я не слушала. Разглядывала куриные яйца. Они оказались с пестрой скорлупой. Такие в магазине мне не попадались.
— Откуда в деревне куры? — подумала я вслух.
— Деревня же, — развел руками Тихон. — Купил у Руслана. Он живет через два дома. У него целое хозяйство. Куры, петухи, гуси, две козы и корова.
— Сегодня пойдем гладить козочек, пап? — спросила Варя. Она ерзала рядом со мной на стуле и чавкала премерзкой картошкой. Тихон, вместо ответа, погладил дочь по голове, видимо, в знак согласие.
Я взглянула в окно. Солнце заливало белым светом двор, било в окно.
— Ни одной курицы не видела. Где они их держат-то? — спросила я в недоумении.
— Да вон, мам! — Варя подскочила, ткнула пальчиком в оконную раму. — Курочка на дороге что-то клюет.
— А меня вчера гусь ущипнул, — сказала Рита и задрала подол платья, показав ссадину на бедре.
— Здесь петухи с самого рассвета кукарекают. Вот к чему сложно привыкнуть — это подниматься под их вопли в пять утра, — добавил Тихон.
Я всматривалась в дорогу за забором.
— Не вижу никаких кур.
— Пестренькая вон там у дороги, а сразу за калиткой — беленькая, — ответила Рита и продолжила есть. — Ты обманываешь, мам?
— Я не обманываю! — осеклась, поняв, что пугаю детей. — Ладно. Вижу куриц. Пошутила просто.
Снова бросила взгляд за окно: нигде никаких куриц. Между лопаток пробежал мороз. Не похоже, чтобы меня разыгрывали. На душе стало погано.
— Молоко тоже местное? — спросила я и сделала глоток. Теплое и сладковатое. — Парное?
— Хочешь сказать, и коров не видела? — Тихон пододвинул ближе ко мне тарелку с картошкой.
— Видела, — буркнула я.
Рита и Варя выскочили из-за стола, и убежали играть в комнату. Тихон еще допивал молоко. А я раздумывала пить его или нет, вдруг, коровы на самом деле мертвые.
— Парное не любишь? — заметил он, — могу в следующий раз охладить или вскипятить молоко.
— Как хочешь, — ответила я и с усилием сделала глоток. На самом деле было вкусно, особенно со свежим хлебом. — Такое чувство, что мы с тобой по-разному Чемерицу видим. Ты, как с картинки на пакете молока, а я как из фильма ужасов.
— Василиса, не порти день своим брюзжанием, — Тихон собрал недоеденный завтрак в железную миску. Невидимым свиньям скормит, подумала я.
— Ты слышал наш разговор с Устиной?
— Не вслушивался. Варя рассказала, что вы от Полудницы прятались.
Мне захотелось хлопнуть себя по лбу.
— Просто ждали, когда жара пройдет.
Тихон улыбнулся, как будто я его ученица, сделавшая, наконец, домашнюю работу. Он сказал, что должен своими глазами увидеть надписи, которых я показывала Устине.
— Это надо же. Фольклорный сюжет разворачивается прямо у нас дома.
Расскажи я ему, что из его жены хотят сделать жертву для древнего божества, он бы сам отвел меня на требище, привязал к алтарю, и встал в первом ряду с блокнотом и фотоаппаратом, дожидаясь обряда.