Не стала пугать Риту расспросами о прошедшей ночи. Спрошу у Тихона. Надо же, он пироги печет. В городе за ним такого не водилось.
Встала с кровати и потерла глаза. Пальцы оказались жесткими и колючими от мелких ссадин и царапин. Глубокая рана пересекала линию жизни, доходила до самой линии сердца. Это не было сном! Озноб пробрал до кончиков пальцев.
— Рита, собирай вещи, мы уезжаем! — скомандовала я и стала натягивать джинсы, лежавшие на полу у кровати. Ладони заболели сильнее, ребра ныли, словно до сих пор зажаты в тисках.
Я задержала взгляд на своей ночной рубашке — ситцевая, в мелкий голубой цветок. Откуда взялась? У меня такой не было.
— Пойдем сейчас поиграем, — канючила Рита. — Ты же сказала, что мы все лето здесь проведем.
— Я такого не говорила.
Пока натягивала футболку, заметила на шее глиняный оберег с перуникой. Рванула изо всех сил. Дрянное мракобесие. Шнурок стал липким от моей крови. Рана на шее глубокая. Пара бордовых капель упали на обшарпанный деревянный пол. Я размазала кровь пяткой. Думала, вытру, но стало хуже. Брезгливо отбросила глиняный осколок на перепачканном шнурке. Оберег завалился между досками. Туда ему и дорога.
Рита топнула ногой.
— Собирайся! Живо! — прикрикнула я и приложила ладонь к ране на шее. Пальцы перепачкала в крови. Отерла о джинсы.
Жители Чемерицы навешивали на себя глинные обереги с вырезанным цветком ириса. Правда, местные называли цветок ириса перуникой. Нам четверым тоже досталось по оберегу. Я решила, что не стану носить никаких оберегов. Отказалась от подарка. Как оберег оказался на шее, никак не вспомню.
Рита выбежала из веранды.
— Рита, немедленно вернись.
Пошла за дочерью. С кухни доносился сладкий сдобный аромат. Обеденный стол стоял накрытый льняной скатертью. В центре стола красной кляксой, остывал ягодный пирог. Четыре чашки для чая готовы и ждут. Осталось только чайник вскипятить.
До меня донеслись голоса с улицы. Я выглянула в окно. Тихон шел с ведром воды, а рядом бежала Варя, что-то увлеченно рассказывая.
Может, все же приснилось? Один раз во сне я забралась на дерево у дома. Мы жили на первом этаже, и ветки каштана упирались в окно. После той ночи мама поставила решётку на окно в моей комнате.
Услышала голос Тихона на крыльце и решила, что сперва поговорю с ним. Пусть Рита успокоится. Она умеет быть настолько упрямой, что не подступиться. Свою обувь я так и не нашла, поэтому вышла босиком. На ноге так и осталась кровь.
— Ли́са, что у тебя за вид? Что-то случилось? — спросил он, ставя ведро с водой, на ступеньки перед домом. Люблю, когда он сокращает мое «Василиса» до «Вася» или «Ли́са».
Он видел и мое встревоженное лицо и ссадины, не прикрытые одеждой.
— Мы должны уехать сегодня же, — отрезала я.
— Давай сперва позавтракаем, правда, уже время обеда. Но, если подумать, — он потрепал Варю по голове, — отдых в деревне для того и нужен, чтобы много спать, гулять и есть. Последним мы сейчас и займемся.
Я не заметила, как из дома вышла Рита. Они с Варей принялись о чем-то шептаться, поглядывали на меня.
— Поедем сейчас, Тиша. Я заведу машину, а ты упакуй пирог и попроси девочек собрать их вещи. Пожалуйста, — я, хмурясь, пошла к автомобилю, и добавил: — У вас двадцать минут.
— Мам, а мы с папой в колодце ниточки нашли, — крикнула в спину Варя.
— Собирайся, — огрызнулась я, — погостили и хватит.
— Сейчас чайник поставлю и посыплю пирог сахарной пудрой, а то черника кислая оказалась. Попьем чай и поедем, — Тихон взял ведро, словно и не слышал меня, и скрылся в доме.
Свежий порыв ветра раскачал ветви яблонь, разросшиеся в саду около дома. Помню, бабушка говорила, что яблони, как и другие плодовые деревья, хранят души покойных родственников. Чем больше яблонь около дома, тем спокойнее живется. Глядя на цветущие деревья, подумала, что жить в деревне не так уж и плохо. Тут же отогнала эту мысль. Голова от боли пополам раскалывалась.
— Не хочу в город, — протестовала Рита. Дочь шла за мной по пятам, усугубляя капризами приступ мигрени. — Я с Ерофеем на речку пойду. Он обещал показать, как рыбу ловить.