Мне никто не открыл. Я подергала ручку. Дверь оказалась не заперта. Бред какой-то: запереть калитку кривого дырявого забора, а дверь в дом оставить открытой. Ждали меня, что ли? Ладонь на топорище вспотела. Боль от заноз служила якорем, позволяющим, не потерять связь с реальностью. Никто не посмеет сказать, что мне снова все приснилось. Я ощутила себя на съемках фильма «Сияние», когда шагнула в сени. Половицы предательски скрипели под подошвами. Хоть бы дождь пошел, чтобы я не зря весь день в резиновых сапогах провела.
Подошла к комнате, раздумывая стучать в дверь или нет. Отмела нерешительность и без стука вошла. В воздухе витал то ли запах трав, то ли благовоний. Захотелось чихнуть, но удалось сдержаться, потерев нос. Жарко было, как от растопленной печи.
Хозяйки не видно. Когда глаза привыкли к недостатку света, я разглядела обстановку. Две двери вели из комнаты: одна прямо — я там не была, другая — направо. За той дверью была комната, где меня одурманили и продержали всю ночь, когда приходил Ягморт.
В тот момент я не заметила одну странность, но сейчас она бросилась в глаза. В доме не было печи. Не вспомню, видела я трубу на крыше или нет.
Мебели в комнате совсем мало, если не считать приземистого столика, табурета и широкой лавки вдоль стены. Там сидели Тихон, Варя и Рита, когда я заглядывала в окно прошлой ночью.
В комнате весь пол исписан знакомыми символами. Только здесь их гораздо больше, чем под кроватью на веранде, и они вырезаны на деревянных досках, а не выжжены, как в доме бабушки. Буквы старого алфавита мелкие, убористые и в таком количестве, точно рис рассыпали, да так и оставили.
По стенам развешаны деревянные полки, на каждой из которых собраны глиняные фигурки людей. Некоторые из фигурок молятся на коленях, подняв руки вверх, другие стоят ровно. У части фигур нет голов. А еще на каждой полке стояли чаши с огарками свечей, как в Ульяниной хоро́мине.
На подоконнике увидела глиняные горшки с пучками сухих трав. Пол устлан соломой. Не иначе оказалась в избе Бабы-Яги. Я дрожала несмотря на жару в комнате.
Когда подняла голову, подумал сначала, что вижу люстру в странном абажуре. Но это оказался шар, сплетенный из прутьев. Показалось, что абажур шевелится, как клубок змей.
Совсем помутилась рассудком от духоты. Подняла глаза вновь, ветки не двигались. Внутри разглядела что-то черное в переплетении прутьев. Подошла ближе, чтобы рассмотреть. Похолодела, когда понял, что это. Изнутри полый плетеный шар набит отрубленными головами животных. Я пригляделась. Оленята. Уши, носы, глаза. Это детеныши оленей. Совсем маленькие. Прутья впивались в глаза, языки, сухие и серые, свисали из открытых ртов. Ветви опутали и проросли, образуя с головами единое целое. Сколько животных загубили! Зачем?
От завораживающего до ужаса зрелища отвлек шорох. Я перевела взгляд с потолка на источник шума и уперлась взглядом в испуганные глаза незнакомой женщины в серой шали. Она выглядывала из двери напротив. Увидев, что я ее заметила, тут же скрылась в комнате.
— Эй, мне надо увидеть Устину! — запоздало крикнула я.
Внезапно та же дверь вновь распахнулась — внутри оказалось абсолютно темно. На пороге возникла Устина — сморщенная старуха в коричневом балахоне, расшитым узорами. На шее, поясе и руках позвякивали глиняные обереги. В седые волосы вплетались коричневые нити.
— Зачем пришла? — грубо спросила она.
— Хочу знать, как увести семью из Чемерицы, — ответила я.
— Их место здесь и твое тоже. Все пути сюда ведут, — она опиралась на ту же трость, что и при нашей прошлой встречи.
— Должен быть способ!
— Смирение — все, что тебе осталось.
Я подняла топор и замахнулась на старуху.
— Говори, как убраться отсюда! — потребовала я. — Тихон со мной пойдет и мои дети, тоже, — крупные капли пота сбежали по спине.