Устина была образцом смирения. Ни один мускул не дрогнул на морщинистом лице. На миг возникла мысль, что она хлопнет в ладоши и меня поразит молния.
— Всему свое время. — Устина подняла трость и указала на окно, — твое осталось там.
— Я на все пойду, чтобы убраться отсюда. Мне нечего терять.
Рука с занесенным топором дрожала. Он оказался слишком тяжелым или я — слишком неподготовленной.
— У тебя есть время попрощаться, используй его. А будешь сопротивляться, только хуже сделаешь себе, да Тихону с дочками.
В глазах хозяйки дома не было страха. Ее осанка оставалась такой же осунувшейся, а глаза черными, непроницаемыми для света. Боялась одна я. Устина, наверняка это чувствовала.
— Проводи меня или покажи, куда идти! Не ври, что нет выхода из деревни.
— Угомонись, Василиса. Для тебя нет выхода.
Устина больше ничего не сказала. Маленькая сморщенная старушка, кажется, толкни и развалится, но такая обжигающая уверенность была в ее взгляде, ощущение вековечного знания — вязкое и обволакивающее. Колдунья не моргала. Я не выдержала и отвела взгляд.
— Выйди вон, ты мешаешь нам готовиться к обряду. — Устина повернулась и скрылась в темной комнате.
— Не сдвинусь с места, пока не получи ответы! — крикнула ей в закрытую дверь.
Так и не опустила топор. Стоило бы бежать следом и требовать ответы, но я застыла в нерешительности.
— Что значат глиняные черепки с именами в лесу? — выкрикнула я и уронила тяжелый топор. — Для чего Ульяне нужна хоро́мина?
Внезапно распахнулась другая дверь, соседняя с той, куда ушла Устина. В комнату шагнул хмурый бородатый великан в просторной рубахе и серых штанах, подпоясанный кожаным поясом с глиняными оберегами.
— Чего раскричалося-то? — спросил он, сложив руки на груди. — Уразумеешь ты или нет, что Устина не будет с тобой говорить?
Я снова подняла топор, замахнулась. В бородатом великане узнала телохранителя Устины.
— Тогда ты мне ответишь! — грозно потребовала я. — Иначе убью.
— Доколе с тобой беседы водить? — великан почесал бороду, полностью скрывавшую губы, — все равно забудешь все.
Шагнула вперед, делая вид, что готова напасть немедленно, а услышав его слова, решительность улетучилась.
— Много раз забывала и опять забудешь, — закатал рукава рубахи великан. — Захочешь узнать, у бабки своей спроси.
— Не уйду, пока Устина не расскажет, как из деревни уйти, — я занесла топор выше, но удержать его сил не было. Уж очень тяжелый.
Великан остался безучастен к угрозам. Он глядел с лукавой ухмылкой. То как дрожали под тяжестью топора руки, явно развлекало его.
— Это Марошкин что ли? — ткнул он толстым пальцем в мое оружие. — Натворила твоя бабка делов. Я думал, она этот топор в болоте утопила, от глаз подальше.
Я опустила топор. Не потому что сдалась, просто руки затекли и не слушались.
— Ты знал мою бабушку? — капля пота скатилась в глаз, и я зажмурилась.
— Все Марошку знают. Как не знать? — Великан открыл дверь, ведущую на крыльцо. — Уходи.
— Почему никто не хочет показать мне дорогу из деревни? Мне не важно, чем вы здесь занимаетесь, живите как хотите, делайте что хотите, только скажите как уйти отсюда. — Я отерла рукавом подступившие слезы.
— Не выйти тебе из леса. Мы смирились, и ты смиришься.
— Я не двинусь с места, пока Устина не поговорит со мной, — я вложила всю решимость в дрожащий голос и крепче сжала ладонь вокруг топорища.
— Не серчай, Василиса, но я должен тебя выгнать, — великан за два широких шага сократил между нами расстояние, и потянулся ко мне своими медвежьими лапами.
Занесла топор над самой головой — таким легким он мне показался. Зажмурилась и обрушила с глухим ударом топор на великана. Раздался треск, будто куриное яйцо скатилось со стола и ударилось об пол.
Я никого не убивала. Никогда. У нашего фельдшерского пункта однажды оставили привязанной беременную суку. Начмед велел вызвать отлов, чтоб ее забрали. Я не вызвала. Подкармливала собаку до самой зимы, пока она не убежала. Я часто ее вспоминала.
Великан не издал ни звука. Он попятился назад, но не упал. Ворот серой рубахи стал бордовым. Взгляд остекленел и смотрел сквозь меня. Топор лежал на полу между мной и великаном. Я боялась смотреть на лезвие. Пока не увижу, что оно в крови — это не моих рук дело. Время тянулось мучительно, а мысли неслись, сменяя одна другую. Я ждала, что из соседней комнаты кто-то покажется, поднимет крик, меня схватят, но дверь оставалась закрытой.