На пороге ждала Ульяна. Лицо в слезах.
— Теперь они погибнут! — выпалила она, хватая меня за плечи.
— Кто? — растерялась я.
— Твоя семья! — она ткнула в меня пальцем. — Ты все испортила! Ты должна была просто жить, но ты увидела! Увидела!
— Где Тихон и Варя?
— Они погибнут! Я их не удержу, — запричитала она, вытирая слезы. — Все напрасно… Столько усилий…
— Напрасно что?! — не выдержал я, оттолкнул с прохода Ульяну. Та захлебывалась слезами и приговаривала себе под нос. — Тихон! Варя! — Я металась из комнаты в комнату, ища мужа и дочь.
Никто не отвечал. Ульяна тенью следовала за мной и судорожно вздыхала. Дверь в хоро́мину оказалась открыта. Свечи оплыли и захлебнулись воском. Перед идолом на коленях стоял Тихон, сжимая в руках глиняную фигурку.
Он повернулся ко мне:
— Я сделал это для Макошь. Получилось похоже, правда?
Тихон прижал глиняную фигуру к телу идола и стал вплетать ее в нити, которые опутывали чучело от верхушки до ног.
— Хватит! — не выдержала я и шагнул к нему. — Ты не в себе! Тихон, эта деревня влияет на нас. Мы с ума сходим. Нам надо уходить.
Я наклонилась и схватила Тихона за плечи. Встряхнула. Глиняная фигурка выпала из его рук, и сырая глиняная Макошь утратила форму.
— Ты все портишь! — закричал он.
Идол угрожающе нависал над нами, в любой момент готовый обвалиться. Тьма сжимала горло злой волей. Никак не вздохнуть.
— В деревне пожар. Надо найти девочек и бежать отсюда. Где Варя?
Тихон, услышав имя дочери, посмотрел на меня. Словно до этого дремал, а я его разбудила посреди сна.
— Варя здесь была.
— Найди ее. — Я выбралась из хоро́мины и схватила ухват, прислоненный к печи. — Найди нашу дочь и подожди меня на улице. — Тихон, вероятно, подумал, что я буду угрожать ему ухватом. Попятился.
Ульяна смотрела в окно на разгорающийся пожар. Пламя было таким ярким, что сумрак внутри избы отступал, уступая комнату красным всполохам. Ульяна причитала и безутешно рыдала.
Я вернулась в хоро́мину. Размахнулась и ударила плетеное чучело ухватом. Идол устоял. Рассердилась на себя за то, что не взяла керосин. Спалить все к чертям, казалось единственно разумным решением.
Колотила ухватом по ногам и телу, вымещала все страхи на плетеной Макошь. Идол завалился на бок, ломая об пол хрусткие руки. Я замахивалась ухватом снова и снова, пока не разломала идола на части. Не могла остановится, топтала обломки ногами, одержимая злостью на все происходящее. Пол усеяли кости мелких животных, державшиеся на теле идола прутьями и нитками. Останки зверей хрустели под подошвами резиновых сапог.
Пламя оставшихся свечей издевательски дрожало вдоль стен. Оно смеялось надо мной? Все считали меня сумасшедшей. Я здесь самая вменяемая. Не позволю никому, смеяться надо собой. Я махнула ухватом по ехидным свечам, сбила на пол. Огонь тут же занялся щепками разбитого идола.
В хоро́мине стало светло. Под потолком я разглядела ужасные плетеные абажуры, как в доме Устины. Опять головы оленят, насквозь пронизанные ветками. Ухват с трудом дотягивался до них. Я подпрыгивала, сбивая люстры с потолка. Здесь их оказалось двенадцать. Сколько же им пришлось убить оленей? Сволочи. От огня становилось все жарче. Дым щипал глаза и царапал горло.
Услышала, как хлопнула дверь в хоро́мину. Это заставило меня остановится. Два абажура остались висеть. Я налетела на дверь, выставив вперед ухват. Под натиском она приоткрылась: снаружи ее кто-то держал. Я ударила плечом, но меня оттолкнули назад. Кто-то хотел запереть меня в горящей комнате.
Я отступила и толкнула плечом преграду изо всех сил. Раскрыла дверь и ударила ухватом по ноге того, кто не выпускал меня. В ответ раздался женский крик. Передо мной стояла Ульяна. Платок сполз на затылок. Лицо мокрое от слез и пота. Губы кривились и глаза опухли.
— Она тебе не простит! — зло выкрикнула Ульяна мне в лицо, попятилась и убежала вглубь дома.
Я не преследовала ее. В хоро́мине разгорелся настоящий пожар. Плетеный идол, трещал от огня, и надеюсь, корчился в муках. Поломанные прутья, недавно бывшие руками, шевелились, как живые. Темнота больше не казалась такой густой и зловещей.