— Подожди, — я замотала головой, стараясь стряхнуть морок, — дай мне подумать!
— Самопожертвование — это достоинство сильного духа. Одна жертва за четыре жизни. Не разочаровывай бабушку, Василиса.
Я приблизилась к расщепленному пню. Там, где еще недавно я лежала, остался красный силуэт моего тела. Вспомнила золотистые волосы Вари и Риты. Их довольные кругленькие личики. Тихон им нужнее, чем я. Они всегда любили его сильнее. И похожи на него больше. Со мной никакого сходства.
Я готова. Повернулась к бабушке. Хотела заглянуть ей в глаза, увидеть благодарность, наверное. Развернулась к ней, но на земле, где бабушка только что лежала, никого не было. Марошка стояла прямо передо мной. Втолкнула меня на алтарь, и ветви под прижатой спиной зашевелились.
Бабушки пекут пироги и балуют внуков и внучек, а не приносят их в жертву. Я вцепилась руками в древесный жгут, торчащий из ее впалой груди. Потянула на себя, крепко сжимая пальцы.
— Отпусти меня! — закричала Марошка. — Ты убьешь нас всех!
Перебирала жгут, как канат, подтягивая бабку к себе. Она не желала мне добра, а хотел скормить чудовищу. Мара пыталась разжать мои пальцы, но я не отпускала. Она или я. Думала, что почти справилась с ней, но удар по лицу оглушил меня. Я свалилась по другую сторону пня. Густая корона корней послужила укрытием. Я отползла в сторону. Перевести бы дух и придумать что делать.
— Василиса, внучка, ты нужна нам, — голос Мары стал больше похож на бабушкин, таким, как я его запомнила из детства.
Я прижалась грудью к земле. Волосы путались в торчащих корнях. Я крутила головой, чтобы отцепить их. Бутылочное стекло, лежавшее у моего носа, вряд ли помогло бы. А вот если схвачу лосиные рога, смогу оглушить Мару. Шансов мало.
Я видела ее костлявые кривые ноги сквозь путаницу корней. Не обращая внимание на боль от того, что волосы цепляются, и целые клоки остаются на корнях, я ползла прочь, подальше от бабушкиных босых ног.
Чуть не порезала руку о чей-то грудной позвонок. Когда Макошь распалась, все, что составляло ее тело высыпалось на требище. Глаза меня не обманывали. Среди корней застрял мой, то есть Марошкин, топор. Я схватилась за топорище. Умру, но не выпущу из рук.
— Василиса, нельзя больше ждать, — голос, похожий на шелест листьев, опять и опять звал «Василиса».
Мара схватила меня за лодыжки. Поволокла к себе, вытаскивая из моего укрытия. Я думала только о том, как не упустить топор. Оставшись без покрова корней, я развернулась и ударила топором. Не видела куда попала. Топор воткнулся в плечо.
Бабка закричала. Она не удержит меня одной рукой. Ветки сжались вокруг моего тела, потянули к алтарю. За топор я держалась, как за спасительную соломинку. Кровь из отрубленной руки не потекла. Проклятый топор, и тот на ее стороне. Нельзя допустить, чтобы сучья снова прижали меня к алтарному пню.
Я размахнулась и ударила топором о пень, разрубив ветвистые жгуты. Выиграв всего несколько секунд, я замахнулась снова и нацелила топор на «божественную длань», что тянулась от пня к груди Мары. Топор вонзился в жгут, словно, был из живой плоти.
Мара отшатнулась. Схватилась за грудь, словно раненная. Жгута больше не было. На его месте — оголившиеся ребра и бордовый комок сердца. Трепещет. Боится. Мара упала навзничь. Сердце в груди мелко дрожало.
— Ты виновата в их смерти, внучка. Макошь, Макошь, — с последним вздохом прокряхтела ведьма. Сердце трепыхнулось в последний раз и замерло.
От последнего вздоха старой ведьмы разлетелось призрачное эхо. Безмолвный до этого лес, внезапно зашелестел. А потом все снова замерло, и повисла мертвая тишина.
Освободилась и сползла с алтарного пня. Кровь засохла на коже и сковывала движения. Я наклонилась над иссохшей неподвижной фигурой. Бабка Мара мертва. Тело бабки сморщилось. Ее глаза помутнели и запали. Челюсть распахнулась.
Красные всполохи в кронах потускнели, и на требище стало темно. Я поспешила к трем оставшимся колыбелям.
Глава 13. В одной суме — да разные денежки; в одной семье — да разные детушки
Я кинулась к ближайшей колыбели и разрубила топором удерживающий ее жгут. Стала разрывать ветки руками. Они легко ломались под пальцами, словно успели засохнуть. Сначала освободила Риту. На ней тоже не было одежды. Плетенный из прутьев жгут впивался в область сердца так же, как у бабки. Когда я коснулась отростка пальцами и осторожно попыталась оторвать, жгут отпал сам, оставив на груди дочери черный шрам как от удара молнии — широкий, ветвистый, расходящийся от центра груди в разные стороны.