Макошь? Я замерла. Пригляделась. Приготовилась бежать. Береза качнулась. Я выдохнула. Иногда береза — это просто береза. Деревце было таким тонким, что я выругалась на себя за паранойю и пошла дальше. Огороды заросли. Недавно я была здесь, и жизнь, если не кипела, то теплилась. Сколько времени прошло на требище, что деревня пришла в такой упадок?
Дом бабки оказался целым. Часть забора повалена. Я прошла через открытую, висящую на одной петле, калитку. Перед домом стояла моя старенькая машинка. Целая. Я приблизилась, наспех осмотрела. Никаких следов повреждений, кроме разбитой фары. Ключи торчали в замке зажигания. Я помню, как оставила их там и вышла, чтобы осмотреться и сфотографировать дом. Задерживаться в деревне не собиралась.
Я оглянулась. Теперь понятно, как я припарковалась: забор повален и зарос травой — по нему я и проехала. Я завела двигатель и включила фару.
Где я была все это время? В какой Чемерице? Или лежала на пне посреди требища и мне все почудилось? Чемериц на самом деле две? Одна с Устиной во главе, другая — давно заброшенная? Все жители мертвы. Я побывала на том свете?
Распахнулась входная дверь, издав пронзительный скрип. На пороге появился Тихон, кутаясь в старое серое пальто. Похоже, нашел в доме. Вид у него был растерянный. Никогда не видела таким мужа. Блуждающий потерянный взгляд, как у человека, который проснулся не в своей кровати, а на подоконнике. Это мне знакомо.
Тихон все еще был босым, ноги по щиколотку в засохшей грязи. Свет автомобильной фары делал его кожу голубоватой, точно фарфоровой. Следом за мужем на крыльце появилась Рита. Ей одеждой служила разорванная наволочка. Я, забыв контекст, улыбнулась от умиления. До чего похожа на домовенка.
Рядом с их нехитрой одеждой, моя нагота сделалась вопиющей. Достала из багажника старый плед и укуталась. Под взглядом Тихона, я даже смутилась. Глупость какая — не время и не место стесняться. В больнице, на летней практике у нас на всех одна раздевалка была, так что все быстро разучились краснеть от смущения.
Тихон и Рита не сразу разглядели меня из-за света фары.
— Что с домом? — спросил Тихон грозно. — Где мои вещи? На веранде все поросло сорной травой и перуникой. Вся мебель поломана, печь развалилась. Ни одного целого табурета.
Он округлил глаза и уставился на меня, словно у меня в руках был топор, которым ломали мебель.
— Не знаю, — ответила я. — Какое-то стихийное бедствие, наверное.
— Надо в милицию…
— Пап, а где мама? — спросила Рита. — Она должна знать, что с нашим домом.
Я думала, что ослышалась.
— Марошка, наверное, записку оставила в доме. Не уйдет она среди ночи неизвестно куда.
— Кто? — слово надломилось, сорвавшись с губ. Я прислонилась к капоту машины, чтобы устоять на ногах от свалившегося озарения.
— На рассвете пойдем ее искать. Соседи помогут.
Чтобы сформулировать мысль, терпения не хватило, а потому я выпалил:
— Тихон, я твоя жена, Василиса, а не Марошка.
Полный идиотизм, что мне пришлось произнести это вслух.
Рита спряталась за Тихона.
— Рита, ты узнаешь меня? Мы с тобой только вчера ходили на рыбалку и Ерофей с нами был. — Мне не удалось скрыть отчаяние в голосе.
— Извините, но я вас не знаю, — ответил Тихон. — Мы, конечно, бесконечно благодарны вам, что вы из леса нам помогли выбраться. Но я вас вижу впервые. Вы знаете, где моя жена? Ее зовут Мара. У нее рыжие волосы, невысокая и передний зуб сломан.
Я сжала кулаки. Решимости оторваться от капота, и сделать шаг к Тихону не нашла.
— Меня зовут Василиса, — слова прозвучали как вопрос. — Тихон? Рита? — никаких признаков узнавания на лицах родных не было. — А где Варя?
— В доме, — нехотя ответил Тихон. — Надо одежу нашу высушить, коли промокла. Вы ее куда задевали, одежу-то нашу? Вы нас раздели, чтобы мы согрелись? Ни печи растопить, ни воды наносить. Все разграбили.
— Я вас не раздевала! — выпалила я. — Почему ты так странно разговариваешь? Это я Василиса, твоя жена, и мама Риты и Вари. Мара — моя бабушка. Ты ее не знаешь и знать не можешь.