— И в лесу вы не были? И никто из девочек не лежал с высокой температурой? — уточнил я.
— Ляся, тебя опять кошмары замучили? — Тихон усадил меня за стол и поставил чашку и блюдце. — Мы дома были. Чернику Ульяна дала. Давно хотел попробовать готовить в печи. Ты видела, какая в доме печь? Вся разбитыми глиняными горшками облеплена.
— Знаю, — я подняла глаза к бревенчатому потолку.
Тихон шутил над моей нелюбовью к деревенской жизни, называл «городской неженкой». Говорил, что у моего поведения и название имеется: «пасторальный невроз». Это когда городскому жителю в деревне разное мерещится, и кажется подозрительным и опасным. Тихона и девочек этот недуг не коснулся. Засыпали они рано и спали крепко. Не видели смысла вглядываться в ночь, и уж тем более, наделять ее свойствами живого существа.
Да, пусть я городской житель, который хочет вернутся домой, извиняться не собираюсь. Продолжу жить в маленькой квартирке на окраине городка, кормить кошку и ходить на новую работу, когда найду.
— Нашу машину кто-то ночью разбил. Думаю — местные. Они странные, и я это не раз говорила. Давай, уйдем? Выберемся к полю, а там до ближайшего поселка час идти всего. Если повезет, оттуда на автобусе доедем до шоссе или подвезет кто-нибудь.
Тихон налил чай в чашки для Риты и Вари.
— Ты вчера вечером машину ходила чинить, — сказал Тихон, глядя в чашку с чаем. — Сказала, что масло поменять нужно. Помнишь?
— Нет, — я окончательно смутилась. — Не могла же я ее сломать! Ты или девочки услышали бы. — Заметила на шее Тихона дурацкую глиняную бирюльку с выжженным цветком. У меня мочки ушей заалели от злости. Не семья, а стадо упрямых баранов. — Тихон, это место меня с ума сводит. Давай уйдем.
Девочки увлеченно пили чай и смотрели в окно. Тихон нарезал пирог на ровные куски. Я не выдержала. Казалось, все мои просьбы и уговоры разбивались о глухую стену. Я вскочила и что было силы ударила по столу.
— Ты как ребенок в конфетной лавке, носишься с местными. Что это за барахло у тебя на шее? — сама себя перебила. Мысли метались, — не отвечай, мне наплевать. Я просто хочу убраться отсюда. Мне тут плохо.
Тихон так и замер с заварным чайником в руках. Он глядел не на меня, а на окровавленный отпечаток моей ладони, оставшийся на белой скатерти. Что он обо мне подумал?
Я открыла рот, хотела оправдаться, но Тихон нахмурился:
— Нельзя по столу бить. Стол — это длань верховного божества. Так можно беду на себя привлечь, а еще голод и разоренье на деревню.
— Ты спятил, — я осела обратно на стул.
Думать, что из нас двоих спятила я, а не муж, было страшно. Тихон изучал красный след ладони на скатерти. Добавить ему, похоже, было нечего.
А вдруг Тихон и девочки видели, что это я разбила машину, пока ходила во сне? Видели, но мне не рассказали, чтобы не расстраивать. Они на такое способны. Когда я занавеску на кухне подожгла во сне, они тоже две недели не признавались, что это я сделала. Сказали, что сквозняк был, и занавеска сама собой от плиты загорелась.
Я сидела за столом, пока Тихон переставлял чашки и менял скатерть.
— Прости, — сделала попытку взять Тихона за руку.
Он не взглянул на меня:
— Хочешь уехать? Езжай, — сказал он. — Мы с девочками останемся здесь. Ты не представляешь, сколько уникального скрыто на чердаках, в сараях, в погребах у местных. Это настоящая капсула времени. Я не могу уехать, не увидев и десятой части того, что могут показать эти люди.
Работа фольклористом Тихону нравилась до фанатизма. Когда Тихон узнал, что жителей Чемерицы был свой календарь, пришел в восторг. Каждый день в их календаре имел свое название, а понятие о неделе не существовало. Тихон выучил название всех дней, исписал пометками толстенный блокнот, и ходил довольный, предвкушая публикацию в университетском журнале.
Его увлечение местными обычаями завораживало. Но одно дело сунуть монетку или ватрушку в жутковатое дупло старого дуба при выходе из леса, якобы в дар Хозяйке земель, а другое — вызубрить календарь, которым пользуются от силы человек двадцать.
— Я дочерей не оставлю. Хочешь оставаться, оставайся, а мы в город вернемся.