- Мира, да ты вообще ничего нам о себе не рассказываешь. А потом жалуешься, что тебе от наших разговоров скучно.
Мирослава начала понемногу раздражаться от этого бессмысленного спора:
- А знаешь, ну да, вот такая я скучная. Могу рассказать что-нибудь не о себе. Книгу вот прочитала интересную… Или, например - в сети пишут, что сегодня как раз Самайн – по кельтским верованиям, в эту ночь в мир выходит дикая охота, и людям небезопасно находиться вне дома. Лучшая защита от этого призрачного поезда – крепкие стены домов и огонь, горящий в очаге. Или хотя бы костер… Дикую охоту боимся? Костер будем разводить? – Мира сейчас даже не пыталась выглядеть серьезно, на ее губах появилась ехидная улыбка. Да, здесь все ее считали немного странной, как минимум витающей в облаках, и девушка не собиралась оспаривать чье-то мнение.
Приятели смотрели на Мирославу без особого понимания. Приземленные они, к чему им знать правила защиты от дикой охоты, если ее на самом деле не бывает?
Те, кто получше знали девушку, промолчали, мол «само пройдет». Маргарита же не удержалась:
- Мира, ну серьезно… Не бывает никакой дикой охоты, сказки это все. Начитаешься всякой фигни, а потом удивляешься, что твои интересы никто не разделяет.
Эля тут же вклинилась в разговор:
- Да не, Марго, вот тут ты реально не права. Мифы – они прикольные, правда. Но мы собираемся вместе хорошо если раз в полгода. Неужели за это время не произошло ничего, о чем можно было бы рассказать? И вот получается замкнутый круг: нам вроде как не интересна твоя жизнь, потому что мы знаем, что ты все равно ничего не расскажешь.
Мирослава вздохнула. Эля во многом права. Почему приятелям должна быть интересна она и ее жизнь, если самой Мире эта самая жизнь не интересна? И один день похож на другой, тянутся, тянутся, а начнешь вспоминать — и не вспомнишь, будто и не было ничего. Словно и не она прожила эти часы, словно не с ней случились все эти скучные события. Но вот… Себе отдавать в этом отчет — еще куда ни шло, а признаться другим, что словно и не живет, так, существует? Ну уж нет!
Девушка со вздохом поднялась со скамейки, выбралась из-за столика — благо предусмотрительно села почти с краю. Бросила негромко:
- Пойду пройдусь…
Кто-то спросил, не вполне понимая, что произошло, и почему вдруг Мира вскочила и уходит в неизвестном направлении:
- Мир, ты куда? Скоро уже еду принесут…
Не оглядываясь, Мира махнула рукой и крикнула громко, чтобы уж все услышали:
- Не хочется что-то есть.
Успела еще услышать фразу кого-то из парней, обращенную к Эле, не то укоризненную, не то насмешливую, Мире сложно было иной раз трактовать чужие интонации:
- Ну вот, обиделась.
Обида Мирославы к столь резкой реакции на сложившийся разговор никакого отношения не имела. Все было… Пожалуй, гораздо хуже. Иногда девушку, обычно добродушную, понимающую и необидчивую, словно заполняло собой изнутри что-то темное и злобное, толкающее на слова и поступки, о которых она потом неизменно жалела. Эти внезапные приступы злобности пугали девушку настолько, что она научилась их предчувствовать и заранее уходить куда-нибудь, подальше от людей, которые могут пострадать от ее внезапной перемены настроения.
Сейчас девушка направлялась в дикую часть острова, туда, где редко можно было встретить гуляющих людей, бегающих спортсменов и катающихся велосипедистов даже в летнее время, а уж осенью-то им тем более нечего делать. Шла быстро, сжимая кулаки, кривя губы в недоброй улыбке, радуясь, что никто ее сейчас не увидит, кроме, может быть, случайно встреченного любителя одиноких прогулок. День с утра был не по осеннему теплым и солнечным, казалось, конец октября хоть на несколько часов вернул людям так несправедливо быстро закончившуюся золотую осень.
Она сама со стороны себя не видела, а любой встреченный вряд ли сейчас узнал бы в этой высокомерной холодной красавице с идеально прямой спиной и презрительным взглядом самую обычную девушку Миру, с которой неизменно скучно было ее давним приятелям, ничем не примечательную, пусть и симпатичную внешне.
Мира знала, куда сейчас пойдет — на берег реки. Есть у нее одно излюбленное местечко, куда она приходила грустить, когда жизнь становилась совсем уж невмоготу. Она могла часами сидеть, глядя на воду, вроде бы ни о чем не думая, даже страдать устав, но в какой-то момент реальность начинала видеться иначе, и решение приходило как будто само собой, отступала грусть, Мира собиралась и возвращалась обратно: к дому, к людям, к своей жизни.