В тот год никто не видел старого Усмана, целыми днями сидел он дома и даже за ворота не выходил. А гончары со страхом в душе ждали последнего дня срока.
Незаметно пролетели триста шестьдесят четыре дня, и наступило утро триста шестьдесят пятого. Гончары со всего города собрались на площади; на женщинах были голубые паранджи. В это утро дети плакали особенно громко. Жестокий хан не знал, что такое любовь к людям, никогда никого не жалел. Он велел приготовить плаху и приказал палачу принести веревки покрепче. Воины забили в барабаны, объявляя о начале казни. У гончаров пропала последняя надежда.
Но в этот миг люди увидели Усмана. Старый гончар спокойно ехал на осле, а следом шли его внуки и осторожно несли большой сверток.
Прошел всего год, но как постарел Усман! Руки его дрожали, глаза потускнели. Он, как всегда, поздоровался со всеми и тихонько опустился на ковер рядом с гончарами, потом махнул рукой, и внуки развернули сверток. О, чудо! Гончары увидели драгоценную ханскую пиалу. Черепки, которые стоили не больше чем горсть земли, вновь превратились в ни с чем не сравнимую драгоценность. Как ни переворачивали гончары пиалу, сколько ни стучали по ней камушком, поверхность ее оставалась гладкой, без единой трещины, она лишь издавала мелодичный, чистый, серебряный звук. Звук этот вызывал безмерную радость в сердце каждого, заулыбались спасенные гончары. Слезы счастья полились у них из глаз, и они запели ликующую песнь.
Тогда старший из гончаров, Чернобородый Али, взял большой деревянный поднос и стал обходить всех. Женщины клали на поднос серьги и золотые браслеты, мужчины щедро кидали золотые монеты, дети не хотели отставать от взрослых и клали на поднос свои расшитые тюбетейки. Когда поднос наполнился, Али с поклоном преподнес его старому мастеру. Но тот не принял подарков:
— Я вполне вознагражден за свой труд, я сохранил для людей эту прекрасную драгоценную пиалу, а вашим женам и детям сохранил мужей и отцов. Это самый лучший подарок для меня.
Не прошло и недели, как слава о старом Усмане разнеслась по всему Коканду. На площадях, на базарах, в каждой семье, в каждом доме и в каждой мечети только и говорили о нем.
— У старого Усмана золотые руки, он так склеивает фарфор, что ни одной трещинки не заметишь. Старые, ломаные вещи превращает в новые! Усман стар, дни его сочтены. Так неужели он не откроет нам секрет своего искусства?!
И гончары решили снова отправиться к Усману. Старший из них, Али, и пять самых искусных мастеров оделись по-праздничному, воткнули за уши цветы гвоздики, сели на коней и торжественно, словно это было свадебное шествие, отправились в деревню.
Старый гончар терпеливо выслушал гостей. Затем опустил голову, долго теребил огрубевшими пальцами свою белую бороду и наконец ответил:
— Нет у меня никакой тайны. Я так же замешиваю глину, добавляю песок, подливаю воду, как и вы. Так же обжигаю блюда и горшки и так же остужаю их. Только я с детства горячо люблю свое ремесло, и, что бы я ни делал, будь то глиняная крынка для крестьянина или фарфоровая пиала для хана, я во всем добивался совершенства и красоты. Другого секрета у меня нет. А этот секрет может постичь любой.
Так и вернулись гончары домой, ничего не добившись. Они не поверили старику и стали упрекать его: очень уж он скрытен, не хочет научить их своему мастерству. Правнук его, Гафар, думал так же. Однажды стал он перед дедом на колени и говорит:
— Пожалей нас, прадедушка! Ведь у тебя никого нет, кроме меня и сестренки Сурмуахун. Мы с малолетства слушаемся тебя и почитаем. Передай нам свое мастерство, и мы будем еще лучше заботиться о твоей старости и похороним тебя как полагается!
Но старый мастер не сказал ни слова, посмотрел только суровым взглядом на юношу и молча ушел в свою гончарню. С этого дня невесело стало в доме Усмана. Гафар все время ходил грустный, хмурился, а у его сестренки глаза часто были мокрыми от слез. Старик же с утра до заката сидел один в своей мастерской и молчал.
Пришла пятница. Гафар думал, что дед пошлет его на базар продавать горшки, но тот сам нагрузил тележку и отправился в город. Гафару стало стыдно и горько. Неужели он обидел деда? Но печальнее всего было то, что дед не верил ему.
Грустный, сидел он на берегу арыка и размышлял об этом, как вдруг услышал крик сестры. Сурмуахун звала его, стоя в дверях мастерской.
— Ты почему забралась в мастерскую? Разве ты не знаешь, что дед терпеть не может этого! — с опаской сказал юноша.
Но сестра потянула его за собой.
— Скорее! — говорила она. — Пока его нет, мы сможем узнать его тайну!