Еще раз зевнула старая женщина и добавила:
— Э! Сколько же я спала? Как проголодалась-то, — говорит, а у самой в животе бурчит.
Быстро выхватил Ша Идэ оставшиеся две лепешки:
— Отведайте, почтенная тетушка!
Не стала старушка отказываться, взяла их, принялась есть, да так зараз обе лепешки и съела.
— Э, э! Ты за золотой птицей идешь, а на средней дороге гора на горе громоздится, по горам удавы да змеи кишмя кишат, всюду тигры да волки рыскают. Без драгоценного сокровища только туда дойдешь, а назад не воротишься.
— Я несу с собой материн наказ да благословение, разве это не драгоценные сокровища? — быстро ответил ей Ша Идэ.
— Э! Запомни тогда уж и мой строгий наказ: тигр появится — за ним иди, змея проползет — за ней ползи, люди окликать будут — не отвечай, горы закачаются, земля завоет — никогда назад не оборачивайся.
Поблагодарил Ша Идэ старушку и тронулся в путь по средней дороге. Шел он неделю, видит — на дороге пчела в лужицу упала. «Пчела-то должна нектар добывать», — подумал Ша Идэ и быстренько перенес ее на сухое место. Подождал, пока пчела улетела, тогда и сам дальше пошел. На третью неделю увидал Ша Идэ изумрудно-зеленую птичку, которую кто-то конским волоском к ветке привязал. «Птица-то должна летать свободно», — подумал юноша, подошел к ней и освободил ее, чтоб могла она улететь.
На седьмой неделе дошел Ша Идэ до подножия огромной горы. Гора-то! Вверх идет — вершины не видать, лес на ней густой-прегустой, даже солнце через него пробиться не может. По земле одни колючие лианы стелются. Полез он в гору. Всего десять шагов сделал, а колючки уж всю одежду порвали, тысячу шагов сделал — колючки ему лицо, руки и ноги поранили. Помнит он материнский наказ, терпит боль, вверх ползет. Вдруг маленькая змейка соскользнула с дерева и прямо ему на шею, холодная такая, скользкая. Отбросил он ее в сторону. А тут еще удав огромный впереди вылез, глаза, словно фонари, большие, пасть широко разинута; тигры справа и слева рычат, волки воют… Поначалу у Ша Идэ от страха сердце запрыгало, но вспомнил он материнский наказ и благословение, вспомнил строгие слова доброй старой тетушки, и успокоилось его сердце, прибавилось у него храбрости. Тут и тигры далеко ушли, и огромный удав уполз.
Дальше вверх Ша Идэ взбирается, вдруг слышит — сзади кричит кто-то:
— Ша Идэ, Ша Идэ!
Помнит он материнский наказ и благословение, помнит строгие слова старой тетушки — не отвечает. Голос и заглох вдали постепенно. Еще одна неделя прошла, а Ша Идэ все в гору лезет. Опять у тропинки кричит кто-то:
— Ша Идэ, Ша Идэ! Это я! Ша Идэ!
Голос-то на старшего брата похож, дрогнуло сердце Ша Идэ: неужели старший брат здесь? Да только подле тропинки одни камни огромные, нет тут людей.
— Ша Идэ, это я! Правда я, твой старший брат!
«Нет, помню я наказ моей матушки, помню строгие слова старой тетушки. Нет!» — подумал он так и стал по-прежнему изо всех сил вверх взбираться. А голос-то сразу и исчез.
Перевалил он через гору, потом еще через одну перебрался, лез, лез, вдруг слышит — за спиной грохот, да такой, словно небо валится. От гула в ушах гудит. Горы дрожат, земля трясется, рев по спине пробирает, в сердце вгрызается. Заколотилось от страха у Ша Идэ сердце, с испугу холодный пот потек. «Помню я наказ моей матушки, помню я строгие слова старой тетушки», — только подумал так Ша Идэ, перестало прыгать его сердце, заглохли страшные звуки. Стали горы перед ним одна за другой ниже делаться, стали деревья перед ним шелестеть да на две стороны расступаться. Зашуршало что-то: шуа, и исчезли горы, открылся перед ним сверкающий сад, блеск от него такой исходит, что Ша Идэ глаза раскрыть не в силах. Сделал он усилие, моргнул раз, другой.
Хо! Уж не золотая ли это птица! Точь-в-точь как во сне привиделась, все тельце золотом блестит, все перышки золотыми лучами сияют. Как прекрасны цветы вокруг в золотых лучах! Остолбенел Ша Идэ, долго так стоял, потом вдруг очнулся, а раны на теле не болят, в ногах снова сила есть. Побежал он, помчал — вперед. Скорей! Сад, где живет золотая птица, вот он перед ним, совсем рядом. Бан — вдруг ударился он обо что-то. Упал Ша Идэ, пролежал долго, потом только с силами собрался, встал на ноги. Оказывается, то стена была хрустальная. Как высока она? Приподнялся он, рукой пощупал, не достал до верху. А птицы в саду высоко порхают, долетают до этой стены — стукаются. А велик ли сад? Пошел Ша Идэ вдоль стены, руками ее щупает, шел, шел, никак к тому месту, откуда начал, не вернется. Круглая стена, нет ни дороги, ни ворот. Как тут быть? Вроде два круга уже сделал, разволновался, заболели все раны у него на теле, затекли ноги, повисли руки, упал без сил Ша Идэ подле хрустальной стены и забылся тяжелым сном.