- ... брат... - хотел, видимо, сказать дальше, но не стал. Лета поняла, что брат жены и уточнять не стала.
В дощатой комнате спала дневная жара, налитая под самую крышу. Лета не стала зажигать свет, отдернула на окошке реденькую занавеску и в свете фонаря, как-то мгновенно устав, медленно постелила на старый матрас пляжное покрывало, кинула сверху еще одно. Взяла зубную щетку и шепотом сказала:
- Ложитесь, я сейчас.
Сунув ноги в шлепанцы, ушла к туалету. Чистила зубы над старой раковиной, вода текла звонко, ударяясь о жесть, верещала, казалось, на весь погруженный в глухой сон пансионатик.
Когда вернулась, они уже спали, Иван завернулся в покрывало, а мальчик, раскидав по белой простыне черные ноги, с черным под задранной майкой животом, дергался, поскуливая, как щенок.
Лета постояла над ним, дрогнув сердцем, протянула руку и поправила длинные волосы на влажном лбу, чтоб не лезли в глаза. Задернула занавеску на окне, и тихо сняв юбку и маечку, улеглась на скрипучую кровать, накрываясь теплой простыней. Стала смотреть в потолок. Туда падал невнятный свет от фонаря и черные листья пролезшего в щель винограда казались стаей пауков. Сон ушел, остался глухой стук сердца и болезненно обостренный слух, ловящий неровное дыхание Васьки и редкие скрипы кровати под тяжелым мужским телом.
Спят. Нагулялись. Завтра последний день и последняя ночь на острове. Через утро Лета вымоет всю посуду, выметет пол, выплеснет из таза, что на крылечке, морскую воду. Отнесет в бытовку белье, отдаст ключ и вернется в город, где плавленый от жары асфальт и мамины трагические взгляды.
А как ты хотела? Спросила себя и повернулась к стене, не заботясь о том, что кровать запела старыми пружинами. И сон, будто ждал, спустился от черного винограда, слетел к ресницам. Трогая каждую по очереди, прошелся мягкой лапкой по щекам, коснулся верхней губы. Щекотно, удивилась она и замерла, с мужской рукой, легшей на шею и основание плеча.
В охвостье утекающего сна ей показалось, что мир явил в черноте скважину, куда был вставлен ключ, и повернут. И открываясь, мир повернулся сам, не становясь светлее, но все равно - другой стороной, как другая сторона черного куба. Не зная, что делать с этим, она лежала и думала о мальчике, который вот сейчас что-то проговорил во сне, и, кажется, даже чуть-чуть засмеялся. Была бы вместо него Танька. Или. Или... Но не этот, с щенячьим поскуливанием.
Иван наклонился и, еле касаясь ее уха, шепнул:
- Может, ну его - спать. Пойдем?
Лета кивнула и села, следуя за ускользающей ладонью. Прикрывая простыней грудь, нащупала на спинке кровати майку. Иван встав, отошел к своей кровати, нагнулся, собирая покрывало в охапку.
Они вышли в ночь, и эта ночь была совершенно другая, та кончилась или ушла на дальнюю грань, унося с собой одинокую Лету на прибое, дочек Ивана и его жену-учительницу, Нателлу с растопыренными крашеными ногтями, Таньку с кефиром.
Стараясь не греметь, Лета повернула в замке ключ. Встав на цыпочки, прошептала Ивану в ухо:
- Я его повешу внутри, на гвоздь у форточки. Вдруг он захочет ночью...
- Подожди, - ответил Иван и повернулся к соседней двери. Эта комната стояла пустая, молчала, запертая.
Он покопался в кармане шортов, блеснул чем-то и, закрывая окно спиной, что-то стал делать. Стекло повизгивало, потом звякнуло. И сверкнуло, оказавшись в его руках. Лета нервно оглянулась. Вокруг было тихо, только поодаль тарахтел генератор, перекрывая плеск воды. Иван аккуратно прислонил стекло к стене. И уже знакомым движением занес длинную ногу на подоконник, по-змеиному нырнул внутрь, шлепнул, шмякнул, зашипел сквозь зубы, видимо, стукнувшись там внутри об стол, заскрежетал, отодвигая. И протянул из низкого окна руки.
-Иди сюда.
Лета встала на перевернутый таз, ухватилась за руки и шагнула внутрь, неловко валясь и обдирая бедро о край рамы.
- Вот, - сказал Иван и, стащив матрас на пол, кинул на него покрывало, - вот. Иди сюда.
Потом Лета все боялась заснуть, чтоб не пришло утро, показывая дыру пустого окна и стекло рядом у стенки. Говорили шепотом, спрашивали и отвечали, замолкали, обдумывая ответы.
- Я думала, ты меня вовсе не замечаешь.
- Скажешь тоже. Я ж знал, ты замужем.
- Была.
- Ага. Мне как вчера днем сказали, что пока я в рейсе был, ты развелась, ну я сразу на Остров. Пока ты тут не успела, ни с кем.
- А вдруг бы успела?
- Нет, - в темноте блеснули зубы.
- Ничего себе! Это почему же?
Он повернулся и вытянулся, длинный, как узкая рыба, и свет качался на груди и животе, послушный дыханию. Тронул пальцами медальон на лохматом шнурке, свисавший к плечу.
- Это мой покровитель. Я с ним договорился.