Шум затих.
-Тише, панове! Спорить не о чем. Завтра – наш первый бой с
москалями.
Он ещё долго и витиевато рассуждал о стратегии и тактике, но никто
уже его не слушал. Паны, только что бывшие врагами, дружно пили «За
завтрашний бой!» «За Победу!»
Хотел и я пойти в дело вместе со всеми, но открывшаяся в плече рана
уложила в постель…
Шляхтичи собирались долго и выехали только под вечер. Вернулись
перед рассветом, радостные, возбужденные, громко обсуждали успех и
свои ратные подвиги. Только Михась был мрачен.
-Что с тобой, - спросил я, отведя его в сторону. – Зарубил кого, опом-
ниться не можешь?
179
- Стыдно. Знаешь, чем мы хвастаемся? Храбрые польские рыцари
напали на шесть солдат, пасших лошадей в ночном… Рубили сонных,
безоружных… Один всё-таки убежал. Зато захватили вражеский табун.
Ночные разбойники, а не рыцари! Добром это не кончится.
Я, как мог, успокаивал Михаила: война вообще дело грязное и
бессмысленное…
С утра и до ночи на фольварке шел пир горой. Панове перепились. Я
рано ушел из-за стола, но долго не мог уснуть, болела рана. Наконец на
рассвете провалился в крепкий сон, как погреб. Очнулся, почувствовав
на запястье что-то жесткое. Немолодой русский солдат вязал мне руки
верёвкой. Рядом другие уланы вязали сонную шляхту. Один Михась
успел схватить саблю и яростно рубился в углу с двумя уланами, пока
полковник Апостол не пустил ему пулю в лоб из пистолета…
Связанных, как баранов, пригнали нас в княжеский замок в Несвиже и
посадили на пол в большом зале.
Пришел полковник, ещё два офицера и писарь. Уселись за большой
стол, крытый зелёным сукном. Это был трибунал. Полковник разгладил
длинные полуседые усы и махнул рукой: - Давай первого!
Солдат подводил к столу очередного пленника, молодой офицер
спрашивал:
- Кто таков? Откуда? Кем был в легионе?
Писарь записывал. Полковник молча разглядывал человека, махал
рукой, и пленника отводили в правый угол. Только пятерых по жесту
полковника отвели налево: полковника Бурю, его ротмистров и ещё двух
шляхтичей, отличившихся особой жестокостью в ночном налёте.
Настала моя очередь. Ответив на те же вопросы, я ждал, что жест
полковника отправит меня направо, в Сибирь. Но полковник почему-то
разглядывал меня дольше, чем других. Потом он вынул из кармана
какой-то листок, заглянул в него и спросил:
- Вы уже сражались с русскими, пан Коллонтай?
- Да.
- Где же?
- Подо Львовом.
- Давно здесь?
- Три дня.
- И снова воюешь с нами. Налево.
И меня отвели налево. Это значило: смерть. А что я мог сказать
полковнику? Что не участвовал во вчерашнем налёте? Но ведь случайно.
Хотел участвовать… Моё имя мог назвать только князь Радзивилл. Но
тогда мне было не до ненависти к этому подлецу. Я сел в углу и начал
молиться.
От всего сердца я просил Матку Боску Ченстоховску не о жизни, не о
спасении, нет. Кто я такой, чтоб Царица Небесная стала спасать меня?
Только б моя Евуня, моя Пани не вошла в зал, не увидела меня плен-
ником, осуждённым на смерть.
180
- Дева Пречистая, проводившая Сына на смерть и мученья! Отведи её,
не надо ей видеть это! Когда-нибудь потом, не сразу, узнает она
случайно о моей гибели! – Должно быть, я плохо молился.
Ева вошла из боковой двери и легко, как ветерок меж листьев, прошла
между пленными к столу и пригласила господ офицеров обедать. Она не
смотрела по сторонам, и мне казалось, что она меня не заметила. Я
ошибся.
Скоро пришел солдат и провёл меня в библиотеку. Полковник
Апостол стоял у высоких шкафов с книгами, а в стороне, опираясь на
спинку старинного кресла, стояла Ева. Она была бледна, как снег.
Полковник мрачно посмотрел на меня:
- В последнем бою участвовали?
- Нет.
- Зачем Вы приехали сюда, и что делали в эти дни. – Я рассказал.
- Мне доложили, что именно вы подстрекали местную шляхту к
нападению.
- Это ложь.
- Готовы ли Вы дать клятву никогда, ни при каких обстоятельствах, не
поднимать оружия против России?
- Готов.
Полковник протянул мне Евангелие, и я поклялся. Никогда в жизни я
не нарушил этой клятвы.
- Я ошибся, – сказал Апостол. – Этот юноша не заслужил смертной
казни. Но, наряду с другими мятежниками, он заслужил Сибирь.
- Простите его, пан Данила, прошу Вас, – сказала Ева.
Полковник помолчал. – Хорошо. Я готов простить его. Но что Вы,