православную церковь в честь Святого угодника Николы Мирликийского.
И артель, восемь вологодских плотников, за три месяца поставили
возле рынка «Красавицу» — деревянную церковь, о пяти куполах —
луковках, с высокой шатровой колокольней.
Я — школяр бывалый, видал я храмы и дворцы прославленные в
Праге и Вене, в Кракове и в Варшаве. Но такого чуда красоты и
соразмерности не видывал.
И не понять — в чем секрет. Все просто, все из дерева, а глаз не
отведешь! Как сняли леса, весь город сбежался посмотреть на это чудо.
Даже про голод забыли. Красота! Одно, как подумаешь, страшно. У нас в
городах что ни год, то пожары. Не дай Бог, сгорит это чудо, сгорит
«Красавица», и памяти не останется...
Зело добрые мастера! А окромя своего языка, никаких других не
разумеют. Даже по-польски едва разбирают. Вот и зовут меня, ежели
нужно, что перетолмачить или прочитать. А за то привечают и за стол
сажают.
По уговору треть Купцы заплатили артельщикам натурой — крупами,
мукой, постным маслом... Вот из остатков сиих богатств меня и потчуют.
80
А мне Господь дал талант к постижению чужих языков. Еще в Праге
выучил я латынь, древнегреческий и итальянский. А чешский и немецкий
с детства знаю. Но в наше время истинно просвещенный человек должен
знать еще и язык Библии — древнееврейский. Вот и пришел я в сей Город,
ибо слышал, что языку Господа нашего добро учит здесь мудрый рабби
Аврум бен Элийогу. И за два года я его все-таки выучил! А трудный язык.
Заодно научился я польскому, русскому и литовскому. Начал постигать
татарский и эстляндский. Зело интересные языки.
Похлебал я с артельщиками кулеш из общего котла, в очередь, как это
принято у московитов. Добрый кулеш, горячий...
Закончили, тут Иван Плотник и говорит:
— Все, Тошка, пошабашили. Последнее пшено доели. Теперь придется
пояса подтянуть. А скажи, почему у тебя такое смешное прозвище —
Лампадий?
Ну, я ответил, что по обычаю людей просвещенных, сменил я свое
варварское прозвище (отца Колбасой звали) на гордое имя греческое, Свет
Истинны знаменующее, к коему...
Но тут в трактир вошел пан Кестутас, Капитан Городской стражи, с
паном Рокитой, ротмистром польских гусар, коих Магистрат нанял перед
осадой.
— Хозяин, водки! — приказал Капитан. Паны были чем-то рассержены.
— О чем они спорят, Тошка? Потолмачь по-тихому, — попросил Иван
Плотник.
Я и стал толмачить. Паны сначала говорили о том, как нынче утром
голодные бабы, собрав ребятишек, двинулись к Южным воротам. Думали,
шведы смилуются, выпустят из города. Уж очень голод замучил. И
ребятишки мрут, как мухи...
Не пожалели детей. Выехал к ним на рыжем коне сам генерал, граф
Шлаффенбург, и крикнул: — Мужикам своим скажите, пусть сдают Город
на мою милость. Тогда и детишек накормите... Солдаты, Пли!
Хорошо, хоть поверх голов выпалили.
Пан Рокита ругается, ребятишек жалко. А что сделаешь?
— Да что говорить? У меня кони последнюю солому доедают. Вот
передохнут мои коняшки, какой я тогда буду, к черту, Гусар? Через стены
не перескочишь. Вырваться бы в поле — крылья за спиною, сабли
наголо...
А пан Капитан ему этак, спокойненько:
— Что кони? Вчера граф Шлаффенбург закончил за рекой Большую
осадную батарею. Из Швеции морем привез тяжелые пушки. Теперь он
только мороза ждет. Вот встанет река, и пойдет канонада! Стена там
ветхая, двух дней пальбы не выдержит... И будет штурм. На одного
нашего — восемь шведов. Так что, не грусти, пан Рокита, с голоду не
помрешь...
— Да, — кивнул пан Ротмистр, — Встанет река, и вот она — дорога! Да
только к той поре от моих кляч и костей не останется... Матка Боска
81
Ченстоховска! Пошли нам чудо, мороз, да покрепче... Ох, и задал бы я
этому Графу! Никакие гренадеры его бы не спасли. Не устоять шведам в
чистом поле супротив польских гусар! Да не вырвешься в поле.
Обложили.
— Постарался граф Шлаффенбург, — сказал Капитан, — Не пожалел сил.
Против каждых ворот по редуту построил. По дюжине пушек на страже,
фитили горят круглые сутки... А славно бы вылазку... Узнали бы шведы,
почем фунт лиха...
Только не встанет Река в начале октября. И волшебника в Городе нету,
чтоб махнул палочкой, и - мост...
Допили паны водку, заели сухариком и пошли из трактира.
Гляжу — задумался Иван Плотник, бородку теребит. Вдруг выскочил